Мы смотрим в тот поток и видим ил речных разливов, порванные берега и острова мусорных наносов, на коих столпились дрожащие беженцы. Украсть ладонь воды означает посмотреть в мутный непроницаемый мир, микрокосм неясных истин истории. И, сражаясь с тоской и отчаянием при виде сомнительного трофея, мы едва ли можем назвать его созерцание добродетелью.
Добродетель. Наверняка изо всех слов это должно относиться к лорду Урусандеру из рода Вета. Чистая справедливость в руке действительно может стать ценной добродетелью. Итак, Урусандер был мужем, жаждущим очистить воды истории ситом сурового суда. Корить ли его за столь благородное желание?
Есть старая пословица, вечный трюизм, и произнося ее, мы подтверждаем ее. Правосудие слепо, говорим мы. То есть его правила отвергают видимые привилегии богатства и знатности. Похвально, похвально. Именно на справедливом суде мы строим здание цивилизации достойной, правой и честной. Даже дети стыдятся того, что считают неправедным. Если не получают большой личной выгоды. В миг понимания чужая неправедность также поучает, ибо дитя в первый, но не в последний раз ведет внутреннюю войну между самолюбивым желанием и общим благом. Между несправедливостью, столь глубоко сокрытой в душе, и справедливостью, что внезапно предстает перед ребенком, словно суровый враг.
При удаче чужой опыт поможет ребенку достичь смирения, что мы назовем честностью. Но не ошибись: это достижение насильственное. Маленькие руки вывернуты, никому нет дела до бессильной ярости ребенка. Так в детстве мы учим уроки силы и слабости, и насилие творится во имя справедливости. Мы зовем это взрослением.
Отец Свет. Что за смелый титул. Предок Тисте Лиосан, наблюдающий за детьми из чистого и вольного света. Из места чистоты, значит, вечно запретного для тьмы. Отец, ведущий нас в историю. Бог праведников.
Разумеется, он восторгался Форулканами, кроме тех немногих сотен, что полегли от его острого клинка. Ведь их поклонение правосудию было абсолютным, благим в своей чистоте. Столь же совершенным, шепчет поэт, как темнота в глазах слепца. Но ведь мы, поэты, страдаем от несовершенств, не так ли? В нас видят, замечая раздвоенность и нерешительность, существ слабых духом. Боже спаси царство, управляемое поэтом!
Что? Нет, я не слышал о короле Теоле Единственном. Снова начинаешь прерывать?
