Падение Света полностью

— Погран-меч, стадо иногда разделяется, небольшие группы бегут в лес. Мы знаем, как это вовремя заметить. Лес не помешает нам понять слова Дозорного.

Лаханис убежала с раздраженным ворчанием.

Глиф вздохнул за спиной Нарада, подошел, чтобы встать рядом. — На ее душе слишком много ран.

Нарад хмыкнул. — А на твоей нет?

— Она молода.

— Раны, о которых ты говоришь… не выбирают возраста.

— Наши дети убиты. Она напоминает…

— Больше, чем ты вообразил. Если бы дети выжили, могли бы стать как Лаханис. Подумай хорошенько.

Отрицатель помолчал, потом вздохнул. — Да. Ты напомнил, что есть разница между раной тяжелой и раной смертельной. Лишь первая порождает новый голод. Мы говорим о мести, но даже потери наши заемны. Так есть и так будет, пока мы живы.

— Помягче с Лаханис, — ответил Нарад, закрывая глаза, чтобы не видеть своей заемной раны, не чувствовать боли. — Ее огонь еще потребуется.

— Того и боюсь. — Глиф замялся. — Солдаты легиона растянулись по лесу. Охотничьи отряды знают, как с ними разобраться.

— Навыки стрельбы.

— Да, да. Йедан Нарад, ты боишься грядущей ночи?

Нарад фыркнул: — Почему эта ночь должна стать особенной?

— Во снах ты бредешь по Берегу.

— Да, я же рассказывал.

— Там будет обретена слава, Йедан?

Нарад знал, что должен открыть глаза, повернуться к Глифу и явить тому грубую жестокость честного ответа. Но не пошевелился, не давая дрогнуть даже душе, хотя никто не смог бы увидеть. — Слава. Ну, если нужно название… назовем это так.

— Какое другое ты бы предложил?

«Гибель невинности? Потеря надежд? Измена?» — Я сказал, этого довольно.

— Йедан Нарад, в день конца войны ты должен вести нас. Никто иной не подойдет. Но сегодня, когда мы начинаем войну, ты уже сделал очень много. Мы увидели путь, на который должны ступить, чтобы стать убийцами мужей и жен.

— То же, что навыки охоты. Лишь добыча изменилась. А я сказал вам мало ценного.

Вскоре отрицатель ушел. Не открывая глаз, Нарад смотрел на ярящееся побережье, на сияние гневного огня. Ощущал тяжесть меча в руке, слыша, но не отвечая приглушенным кликам радости. И женщина заговорила внутри.

«Мой принц, наш хребет согнут и ломается. Ты не вернешься к нам? Нам нужна твоя сила».

Нарад поморщился. «Как же это? Вы превратили в достоинство мое небрежение вашими жизнями, отрицание ваших прав на жизнь? Стоять крепче, завоплю я. Мы гнемся, но сломятся они».

Женщина — солдат, не королева — помолчала, прежде чем ответить: «Я присвоила себе семью. Дочь. И сына — или двух сыновей? Дала им желанную иллюзию. Меня звали мамой. До самой их смерти я держалась за ложь. Что же меня заставило? Даже сейчас, когда мое тело лежит под насыпанным Анди каменным курганом, вопрос витает будто призрак. Что же заставляет нас, Йедан, скрывать истину?»

Он потряс головой. «Только и всего лишь любовь, думаю. Не к тем, кто всегда рядом, но к тем, кого мы могли никогда не встретить. К тем, что носят маски чужаков, но падают нам в объятия. В тот миг, подруга, ты обнаруживаешь в душе самый главный корень. У него нет имени. Ему не нужно имя».

«Но как ты называешь его?»

Он тяжко задумался над ответом, над этим ее желанием давать имена всему, что угодно. И сказал: «Как же? Это величие».

Он открыл глаза, тот пейзаж исчез. Перед ним снова предстал яркий контраст снега и деревьев, белого и черного, вознесенный до треснувших небес.

Мужчина, коим был он во снах — мужчина, любивший мужчин — куда мудрей Нарада. Он говорит, наделенный знанием и терпением. Говорит, как находящийся в мире сам с собой, с тем, кто он есть и кем будет. Говорит как тот, кто идет на смерть.

«О моя королева, видишь, как я подвел тебя? Мы с ним братья по неудачам, любовники, связанные общим грехом. И когда придет день, Глиф, твой «последний день войны», вас поведет он. Не я. Лучше он, чем Нарад — тот повел бы вас, боюсь, по тропе труса».