Падение Света полностью

Крик его вызвал ответное рычание из главного дома. Звуки торжествующе взвились в сумеречный воздух. Услышав их, Ристанд выругался и схватился за меч. — Отзываю голос, — брякнул он. — Слышала, сержант! Голосую наоборот. Теперь за мной большинство. Не хочу, чтобы мне отгрызли ноги.

— Ристанд! Просто иди и назначь стражу, понял? Хватит голосований. Теперь мы здесь. К тому же я только насмехалась над тобой с этим большинством. Я сержант, старше всех. Мне решать.

— Лживая хренотерка! Потаскуха Отвислые Сиськи! Так и знал!

— Иди, не порти жизнь всем.

Ристанд зарычал и отошел к остальным у ворот.

Утерев лоб, Севарро громко вдохнула и медленно выдохнула. — Извинения, милорд. С мужьями всегда так.

Четверо загонщиков встали на след, двое уже поравнялись с ней. Шаренас мельком замечала их сквозь безумную паутину голых ветвей и сучьев.

Она выдохлась, дневной свет не успеет погаснуть, давая призрачный шанс изменить ситуацию. Понятное дело: на закате блеснут клинки, разбив безмолвие зимней чащи.

Это будет конец бесславный, полный горького разочарования и до ужаса жалкий. «Подходящая сцена, подчеркивающая грубую непристойность гражданской войны. Солдаты, с коими я сражалась бок о бок — теперь они смыкаются, глаза горят жаждой убийства, мечи наголо.

Где та жизнь, которой я хотела? Победа, мир шептали так много обещаний. Кагемендра, нужно было скрыться. Вдвоем на запад, в земли Азатенаев или даже к Бегущим-за-Псами. Будь проклято наследие мира — ты со своей нелюбимой женой, я со своей лишенной будущего, пустой страстью. Мир должен был дать нам большее. Подарить смягчение всего грубого в душах, избавление от жестокости, которую считают необходимым оружием войн.

Но слишком многие из нас смотрели в ярости на примитивные ловушки спокойных комнат. Слишком многие продолжали сжимать нагое железо, даже ходя по мирным странам, надеясь на мирную жизнь.

Мы презрели такую жизнь. Она ниже нас, воителей, нас, вестников кровопролития и смерти. Мы видели в глазах — глазах супругов и давних друзей, родни — что они ничего не понимают. Ничего поистине важного, имеющего смысл. Они мелки, лишены знания о гибельных безднах. Мы видели в них глупцов, а потом, когда души закоснели в самосозданной изоляции, увидели жертв, так похожих на противников с полей брани.

Нам казалось: они слепы к продолжавшейся войне — той, что мы вели, той, что оставила души ранеными и покрыла рубцами. Той, что вопила в нас, требовала, чтобы мы выплеснули ее спазмом насилия. Только чтобы разбить хрупкую иллюзию мира, в которую мы не верили.

Но я мечтала быть среди них, вдали от убийств и террора. Грезила о мире каждое мгновение вечной войны.

Почему же я не смогла обрести мир? Почему всё так тонко, так слабо, так безнадежно мелко? Так… фальшиво?»

Загонщики начали сходиться, те, что позади, приближались — она уже слышала топот ног. Отчаявшаяся Шаренас искала, где встать — ствол старого дерева, вывороченные корни павшего гиганта — но ничего подобного поблизости не было. Она шла среди молодой поросли ильмов и березок. Тут не прошел пожар, под тающим снегом виднелся толстый ковер мертвых листьев.

Солдат слева сдавленно закричал. Дернув головой, она искала его взглядом, но не находила.

И тут двое, что были сзади, рванулись к ней, а третий разведчик подбежал справа.

Во рту пересохло, меч скользил под перчаткой. Шаренас развернулась к нападавшим.