— Она греет большой котел с утра, — сказала Фарор. — К ночи он начинает кипеть. И тогда она за шатром раздевается до пояса и погружает руки в обжигающую воду. Оттирает их пемзой и щелоком. — Оба мужчины молчали. Она продолжила: — Она не помнит, как утопила новорожденное дитя. Но руки напоминают. Полагаю, и боль тоже. Ответом на отсутствие воспоминаний стал ритуал боли. Господа, умоляю вас не мешать ей. Возможно, она не сумеет командовать ротой, но поразительно уже то, что она держит себя в рамках.
— Подробности неясны, — тихо проговорил Датенар, — но я ощутил в ней что-то несокрушимое. Фарор Хенд, нужно нагрузить ее еще больше…
— Господа…
— Легион несет безумие и в него одет, — сказал Празек. — Ему нужен становой хребет. История Дома Хаст, его слава и его позор не помогут новому рождению. Оружие и доспехи смеются, но тембр голосов выдает беспомощность. Итак, нам нельзя равнодушно взирать на лихорадку магического железа!
— У нас есть заключенные, — продолжил Празек, твердо глядя на нее. — Вот наш жребий. Они вышли из ям, ходов в земле и скалах. Мы вывели их. Внешний авторитет их не проймет, ведь они давно отвергли любой авторитет. Есть большая разница — встать на колени или быть опущенными на колени. Галар Барес был прав, говоря за них. Теперь и мы должны оценить это имущество, понять, что можно использовать.
— Но душевные терзания Ренс…
— Мы будем жестокими, да.
— Она обдирает себе руки не из маниакального желания убрать невидимые пятна, Датенар. Если вы с другом вообразили символ столь грубый…
— Нет, Фарор, мы отлично слышим вас.
Празек кивнул. — Ритуал призван пробудить боль, потому что боль держит ее здесь, в сознании. Держит в живых.
— Но все это не имеет смысла для Легиона, господа.
В ответ Празек вынул новый меч. Отражение пламени лизнуло его длину тускло-красным языком. Глухое бормотание родилось в мече, превращаясь тихое, но страшное хихиканье. — Вот что нас ждет, Фарор Хенд. Любое острие несет боль, верно? Заключенные — само их название говорит за себя. У них отняли всё. У каждого есть давнее происшествие, ставшее капищем боли, обид, измен, потерь и скрытых мечтаний о мести. Как флагелланты, они умеют лишь ходить по кругу, хлеща по спинам и оттого ощущая себя живыми. Они говорят, будто хотят забыть прошлое. Иные даже клянутся, что сумели. Другие готовы защищать капище, веря, будто это место наказания, правосудия, и тем избавляясь от личной ответственности. Но все это бесполезно и лживо. У каждого мужчины и женщины на спине висит груз, и они будут жить с ним.
Датенар добавил: — Потеря свободы дает особую боль. Вот войско, ритуально сдирающее с себя кожу. Каждое утро. Солдаты проводят дни в разговорах о свободе — многие хотели бы сбежать — но теперь они, наконец, начинают видеть… Не будет свободы, ни здесь, ни там — за огнями костров, за пикетами. Нет никакой свободы, Фарор Хенд.
— Мы должны сделать Легион Хастов, — сказал Празек, вкладывая клинок в ножны, — обещанием. Каждому заключенному, каждому солдату. Просыпаетесь с болью? Маршируете с болью? Едите с ней? Спите с ней? Вдыхаете боль и выдыхаете боль? О да, друзья мои. Вот вам Легион Хастов, ответ на всё.
— Легион Хастов разжигает костер под жгучим светом восходящего солнца, — произнес Датенар. — Ставит котел на уголья, созывает солдат в строй. Руки в кипящую воду, начнем боль нового дня.
— Мы сделаем легион их домом, — согласился Празек. — Привычным храмом, в котором будет место всем привычным, личным капищам боли. Железо хохочет, доказывая, что попало в плен, что помощи нет. Вымуштровав солдат, мы заставим железо рыдать.
Фарор Хенд уставилась на мужчин, на жестокие, освещенные пламенем лица.
Стенки шатра — хлипкая преграда; за всю недолгую карьеру Вареза в Легионе Хастов он ни разу не ощутил себя в покое и безопасности. Вощеный брезент даже не скрывал ночью присутствие обитателя — масляные фонари или лампы отбрасывали тени на стены. Он готовился ко сну и, когда кто-то поскреб по дверному пологу, а затем и постучал ручкой ножа по шесту, всерьез подумал промолчать. Но его присутствие вполне очевидно, изображать обратное было бы глупо и по-ребячески.
Буркнув позволение войти, он сел на койку, ожидая очередного гонца с очередными дурными сообщениями. Кажется, эта молитва бесконечна, скопление народа порождает непрестанную череду новостей. Не удивительно, что почти все офицеры блуждают между переутомлением и некомпетентностью — одно питает другое. История полна рассказов о неудачных битвах, полна ужасающих примеров ошибок, каскадов роковых решений, приведших к бессмысленной резне сотен и тысяч невезучих солдат. Варез уже ничему не удивлялся.
Пороки снабжения тоже, будто термиты, могут подгрызать самое крепкое древо…
Сержант Ренс переступила порог.
— Чего еще? — спросил Варез.
