Эндест вытянул руки, видя, как спадают бинты, влажными полосами скользя по предплечьям. Ощущая, как кровь течет и капает с ладоней.
Торговцы попятились.
— Если бы, — произнес Эндест Силанн, — вы дали ей причину сражаться. — Оглянувшись, он встретил взор ближайшего аколита. — Заберите клетки в Цитадель. Все. — Снова посмотрел на торговца, качая головой: — Вы здесь последний раз. Вам заплатят за птиц, но больше — никогда. Отныне именем Матери Тьмы ловля и продажа диких животных запрещается.
Раздались крики негодования. Торговец оскалился: — Солдат за мной пошлешь? Я не принимаю…
— Нет, нет. Понимаю вас, господин, понимаю, какое наслаждение вы получали, собирая то, чего не чувствуете и не надеетесь почувствовать.
— У Матери Тьмы нет силы — все знают! А ваши солдаты… совсем скоро с ними разберется Урусандер!
— Вы не поняли, — сказал Эндест и, говоря, осознал, что его не понимает и Мать Тьма. — Утром я вышел в город в поисках достоинства. Но не смог найти. Оно спрятано за стенами или, наверное, в интимных моментах. — Он качал головой. — Так или иначе, я ошибся в поисках. Смертный не может видеть достоинство, лишь чувствовать.
Кто-то проталкивался через толпу навстречу Эндесту Силанну. Жрец видел вокруг него клубы волшебной силы.
Продавец птиц просиял при виде незнакомца. — Криба! Ты слышал? Меня приговорил лучший покупатель! Мне навек запрещено торговать мерзкими тварями! Ах, не будь тут дерзких его поклонников, я свернул бы шеи всем птицам из чистого злорадства!
Криба предостерегающе кивнул Эндесту. — Прочь, дурак. Это коммерция, а не вера. Разные законы, разные правила.
Не сомневаюсь, — согласился Эндест. — Владеете магией, сир. Но я нашел свою, магию достоинства. Неразумно было бы бросать ей вызов.
Мужчина со вздохом покачал головой: — Пусть так, — и выбросил правую руку. Вспыхнула дуга ядовитого света, врезавшись в грудь Эндеста Силанна.
Он ощутил: сила разрывает тело, бежит по суставам, кипит в грудной клетке и — пропадает, словно поглощенная водоворотом.
Криба смотрел в недоумении.
— Почему вы решили, господин, что гнев, агрессия и гордыня могут победить достоинство?
Криба воздел обе руки…
Сотни клеток распахнулись. Птицы вылетели кружащейся массой и ринулись к Крибе. Вопли были быстро заглушены шелестом крыльев.
Служки позади Эндеста как один пали на колени. Толпа разбегалась от бешено суетившихся существ, бросивших вызов самим понятиям об «имуществе» и «хозяевах». Продавец присел на землю, пряча лицо в ладонях.
Миг спустя туча взвилась над полотняными навесами, столбом улетая в небо. Эндест ощущал, что они несутся на юг — яркими искрами радости.
На месте, где стоял Криба, не оказалось даже клочка одежды.
Торговец поднял голову. — Где Криба?
— Ему дан второй шанс, — ответствовал Эндест. — Нежданный дар. Похоже, моя магия наделена нежданными глубинами милосердия. Думаю, теперь они носят его душу. Ну, скорее обрывочки…
— Убит!
— Честно говоря, я очень удивлен, что они растерзали не тебя.
Пошатнувшись, продавец птиц — кожа вдруг стала скорее серой, нежели черной — отвернулся и бежал вглубь проходов под навесами.
Эндест Силанн оглянулся на своих прихвостней. — Что вы можете извлечь из случившегося? — вопросил он коленопреклоненную толпу. — Нечто не вполне логичное. Внутреннее волшебство отвергает давление мое и ваше. Она может подниматься из Терондая или истекать из самой земли. Может нестись на потоках дыхания зимы или клубиться под речным льдом. Может быть, оно соединяет звезды и перекидывает мосты над пропастью меж миром живых и мертвых. — Он пошевелил плечами. — Оно приходит лишенным оттенка, готовым к использованию и в дурных, и в морально чистых целях. Оно подобно сырой глине из рудника. Ожидает примеси наших несовершенств, броска ладонью на круг гончарного колеса, глазури наших ошибок и печи нашего гнева. Сегодня я действовал не во имя Матери. Я действовал во имя достоинства. — Он помедлил и закончил: — Так что встаньте и внемлите мне. Я лишь начал.
Эндест повернулся лицом к чреву Зимнего рынка: его толпам, частным заботам, скрытым страхам и тревогам, едва сдерживаемому напряжению жизни. Казалось, всё пред ним бурлит от щедрой щепоти дрожжей. И он различил в сыром тесте боль пленения зверей, предназначенных на убой; даже рассыпанные на лотках клубни источали слабую тоску о покинутой почве.
