Но, представляя себе грядущую жизнь после избавления от узкого мирка матери, он сильнее всего влекся к картине героической гибели.
Он ощутил появление матери. Силы его росли, город и ближайшие окрестности трепетали на самой коже. Черная река, еще покрытая у берегов хрупкими льдинами, казалась сердечной жилой, щедрым потоком крови — слишком живой, чтобы замерзнуть, слишком яростной, чтобы повернуть. Он чувствовал мать, ее неуверенные шаги. Дрожал от внезапного явления Первого Сына, дух коего подобен бронированному кулаку; и чужака рядом с ним, тут же ушедшего в лес, но передавшего чувство обреченности раненого мира, природы, закаленной ею же рожденными бурями.
Орфанталь был ребенком, но успел впитать в себя сомнительную мудрость древних стен, повидавших ритуалы полов, клубящейся в коридорах магии. Он слышал шепот воспоминаний старых богов. Он будил сонных духов, и каждый давал ему новые слова, мысли, новые воззрения. Однако рассудок его не менялся: торопливо впитывал все новое, что дарили ему, но столь же быстро терялся в смущении, зная, что еще не способен всё понять. Зная, что эти дары, благословения камня и старых богов, предназначены были для кого-то старше и умнее… кого-то знающего так много, что не боится.
Он заметил и Вренека, старого друга, переставшего быть другом. Удивился, поняв, что тот смог увидеть оставленного им у Терондая волка, и не мог решить, радоваться этому или тревожиться.
Вренек выглядел куда старше, чем помнил его Орфанталь, лицо в шрамах, глаза уверенные, как у воина или охотника. Он нес копье, но никто в коридоре не помешал ему пройти. Орфанталь не понимал, бояться ли ему Вренека, вслед за призраком подходившего все ближе.
Впрочем, эти мысли отступали перед ожиданием вернувшейся Эмрал Ланир, матери, которую он выбрал бы для себя. Ему хотелось сжаться у нее на коленях, не символически, но всем телом, прильнуть головой к ее пышной груди.
Всюду толковали о войне, о близкой битве. Над Цитаделью и целым городом повисли миазмы страха и неуверенности. Народ суетился, не в силах спать и отдыхать. Как будто труды могут изменить будущее! Ох, как трудятся их руки! Горшки чистят, скребут и моют, кладут на полки ровными рядами. Складывают скатерти, метут полы, громоздят поленницы дров. Топоры заострены, ножи наточены. Повсюду, куда тянулся разум, он видел возбуждение охваченных страстью к порядку мужчин и женщин.
Паника была врагом, обыденные заботы казались средством сдерживания, но контроль терялся — за стенами, за воротами города. Суетливые руки тянулись к тому, что было рядом. Всего лишь.
Он свернулся бы у нее на коленях, пока она сидит в кресле, пуская струйки дыма. В комнате, надежно защищаемой призраками волков. У детей одно лишь место укрытия.
Вренек приближается. Через несколько мгновений он войдет в комнату. Орфанталь моргнул, прогоняя видение, множество необычных чувств, подобно сквознякам сновавших повсюду. Глянул на Ребрышко, спавшего и дергавшего шкурой во сне. Проще было усыпить зверя, нежели смотреть, как он боится и убегает.
Умей он говорить, так много сказал бы Эмрал Ланир. Умея говорить, он сказал бы:
Но мудрые слова всегда приходили к нему чужим шепотом. Иногда — слышал он в шепоте — поэты обретают вольность, отбрасывают смущение ради служения чистоте. Чтобы сделать всё понятным.
Милости нужно заслужить. Но многие слишком нетерпеливы…
