— Скорее похоже на Варандаса, — буркнул Готос. — Глупец гадит крикливыми младенцами при виде одинокого цветка, пробившегося меж камней. Ради Варандаса я приглашу тебя и его на следующую сентиментальную ночь, можешь выбрать любую. Но должен предупредить: что начнется вежливым обменом болями ваших разбитых сердец, быстро станет яростным соревнованием в трагичности. Снарядись для битвы, в которой опаснее всего раны прошлого. Поутру пришлю кого-нибудь прибрать за вами.
Аратан налил чай, бросив катышек густого меда. — Был конюший в имении моего отца, он делал «леденцы» из камня и жевал. Все зубы испортил. — Он прошел и поставил чашу на стол.
Готос хмыкнул: — Привычка, возникающая, когда дитя слишком рано забирают от материнской груди. Остаток дней проводит, сося чего-нибудь, что угодно, всё что попало. Среди Бегущих есть такие, что проникают в стадо, на которое охотятся, и сосут вымя. Они тоже без зубов.
— И никого там не затаптывают?
— Одержимость приемлет риск, Аратан.
Аратан стоял, всматриваясь во Владыку Ненависти. — Воображаю, нечто вроде вашей «Глупости» тоже сулит немалый риск, владыка. Как вам удается обходить опасные ловушки?
— Само по себе самоубийство не требует особой одержимости, — сказал Готос, принимая чашу. — Мои навязчивые идеи совсем особенные, и довольно скромные. Всего лишь хочу довести ее до совершенства.
— И когда, господин? Когда вы наконец ее окончите?
— Вот и доказательство, что я не одержим, — ответил Джагут, — ибо мной движет лишь простое любопытство. Да, что случится, когда я ее окончу? Будь уверен, я найду способ дать тебе знать о наступлении нужного дня.
— Не готов сказать, что жду этого дня… так что не обманывайтесь.
— Ах, — сказал Готос, выпив чай, — не я ли предупреждал тебя, что старые листья несут самый тонкий аромат? Ты пересластил, Аратан, это свойство всех юных.
Аратан обернулся на звук и увидел на пороге Худа. Джагут в капюшоне краткий миг задержал на нем взгляд и шагнул внутрь. — Чую гадкий чай, что ты так хвалишь, Готос.
— Должным образом состаренный, как нужно. Аратан, налей ему чашку, пусть утопит горести. Сделай послаще.
— Я отчаялся, — заявил Худ, выбирая кресло.
— Да, такова твоя история.
— Нет, надутый козел. Дни и ночи я в осаде. Одни вопросы, я уже пылаю жаждой смерти. Вообрази: глупцы требуют организации! Прагматические нужды! Поставки телег, провиант и повара!
— Разве не говорят, что армии водит желудок?
— Армии водит понос, Готос. Тут никакого прокорма не хватит.
— Я тоже в осаде, Худ, — сказал Владыка Ненависти, — и виновен ты. Сегодня твои офицеры спутали мне полуденный отдых, чему свидетелем Аратан. Да, как я и страшился, ты стал причиной не только своих печалей…
— Причиной печалей был не я, — зарычал Худ.
— Да, — подтвердил Готос. — Но ты неподобающе ответил на трагедию. Что до меня… — он помедлил, поднимая чашу, будто мог сквозь оловянный сплав восхититься оттенком чая, — я отправился бы на охоту за Азатенаем, тем, на чьих руках кровь. Трагедия замерзла, словно пруд, и нет возможности для уверенного шага. А вот месть может заставить молчать любую армию, на тот мрачный зубоскрипящий манер, что нам с тобой знаком слишком хорошо.
Худ хмыкнул: — Сопротивление невиновных Азатенаев даст отличные поводы для любой мести.
— Едва ли. Они почти столь же бестолковы, как мы. Не жди ничего особенного, даже декларативных… ох, чего же? Порицаний? Решительного неодобрения? Недовольных гримас?
— Я очистился от жажды мести, — заявил Худ. — Я пуст как бронзовая урна.
— Так я и буду о тебе думать, Худ. Как о бронзовой урне.
— А думая о тебе, Готос, я вижу книгу без итога, сказку без конца, решимость без действия. Думаю, ты познал толк в бестолковости.
— Может быть. — Готос откинулся в кресле. — Тут все зависит от того, кто кого переживет.
— Неужели?
— Возможно. Просто мысль, хотя, может быть, ценная.
Глаза Худа устремились на Аратана, который снова сел у последней жаровни. Джагут сказал: — Этого, Готос, я отошлю тебе. Прежде чем мы пересечем порог, из-за которого нет возврата.
— Так и думал, — вздохнул Готос.
— А может, совсем наоборот?
— Нет. То есть, я думал, что ты так сделаешь. Пошлешь назад, если не сюда, так куда-то еще. Только не туда.
Аратан кашлянул. — Вижу, ни один из вас не думает, что я могу решить сам?
Худ глянул на Готоса. — Щенок говорящий?
— Некое подобие речи имеет, да. Хотя не в том самая привлекательная его черта.
Аратан продолжал: — Я скажу что должен, лорд Худ, когда придет время — когда мы достигнем вашего порога. И вы меня выслушаете, сир, и не будете возражать против продолжения общего пути.
— Не буду?
— Нет, сир, когда услышите мои слова.
— Он понимает наш стиль, ясное дело, — сказал Готос Худу. — Хотя еще молод и так далее.
— Ах да. Конечно. Прости что забыл.
Худ откинулся на спинку кресла и вытянул ноги в позе, подражающей Готосу.
Аратан смотрел на обоих.
Через миг Готос начал постукивать по ручкам кресла. Аратан видел, что Худ готов заснуть.
