Прямой равнодушный тон вопроса разом избавил мужчину от печали. Она словно ударила его по лицу. Утирая слезы, он выпрямился и засверкал глазами: — Это шутка? Сука и послала нас на стоянку! Она могла слышать вопли с соседней поляны, на которой прохлаждалась! О, знаешь, что она делала, когда мы мучили ту семью?
— Не надо, — бросила Ренарр, не давая солдату выложить всё. Она уже догадывалась, как зовут ту женщину-капитана. — И, — продолжила она, — Хунн Раал, строго говоря, не был следующим в инстанции? Верно? Да, он тоже капитан, выше их лишь сам Урусандер.
Мужчина резко вскочил и начал шагать по шатру. — Ты не можешь знать, — сказал он. — Прячешься здесь. Откуда тебе?
Ощутив холодок, она постаралась успокоить руку с кубком и выпила еще. — Ты знаешь, кто я такая. Искал меня, думая… о чем? Что я донесу Урусандеру? Вбил себе в голову — почему, не имею понятия — что мы еще близки. Как ты пришел к такому выводу? О, он послал ее в лагерь к шлюхам потому, что ей было скучно, милой девочке. Не так ли поступают все отцы?
Он прекратил ходить и сел, отворачиваясь. — Тогда сверши суд сама, Ренарр. Своей рукой! Сердце жаждет прекратить бешеный ритм! Ребра сомкнулись вокруг — я едва дышу. Клянусь, те изнасилованные дети — они нашли меня! Преследуют дни и ночи. Не на это я подписывался, поняла? Не так клялся служить государству!
— Похоже, самой суровой карой для тебя, солдат, будет оставаться в живых. Под гнетом вины до конца лет. Бежишь от душ затраханных мальчишек, да? Хотя даже не полакомился? Ах, как печально.
Он сверкнул глазами, лицо омрачалось. — Я не плачу за презрение.
— О, извини. Я пыталась выражаться ясно. Как ясно то, что ты насиловал мать. Дух ее бродит где-то еще. Но бедные мальчишки, на которых ты смотрел! Словно оводы, ползут под кожей, прогрызают путь к сердцу. Да, они тоже следили за тобой, хотя бы в начале, когда ты трахал скулящую мамашу.
Он вскочил, хватаясь за пояс. — За такое не заплачу ничего.
— А я, — взвилась она, — не стану тропой труса. Ты знаешь дорогу в крепость, солдат. Уверена, Урусандер как раз там. И да, он примет любого солдата своего легиона.
— Мои соратники…
— О да, они. Что ж, они узнают, когда будут обвинены. Вижу, почему ты решил, что идти ко мне будет лучше. В таком случае будете обвинены вы все, и получите одно наказание. Ты встанешь с братьями и сестрами, и никто не усомнится в твоей верности. — Ренарр допила вино.
— Это не трусость, — сказал молодой солдат.
— Нет? Вся твоя история — один акт трусости, с того момента как вы въехали в лес, охотясь на отрицателей. Резня женщин и детей? Поджоги домов? Целые роты, такие смелые, ведь вы превосходите числом любого противника, мечами рубите хлипкие копья и прочие палки. Ваши доспехи против шкур. Ваши железные шлемы против черепов, таких хрупких.
Он вытащил тонкий нож.
Она встретила его взор без страха, понимая, что принесла ей ночь. — Да будет так, — молвила она спокойно. — Отдай же мне мгновение смелости.
Диким замахом — глаза вдруг сверкнули торжеством — солдат перерезал себе глотку. Кровь хлынула, брызжа из яремной вены.
Он повалился, она отпрыгнула.
Она вспомнила последствия битвы с Хранителями, все те стоны умирающих солдат, и как шлюхи и воры рыскали между ними. Очень многие звали матерей детскими голосами. Бог или богиня были слишком далеки, не сопровождали их в смертном путешествии. Они оказались оставлены и отпали от веры. Что же осталось, если не чистейшая и сладчайшая из вер? «Мама! Прошу! Помоги! Поддержи!»
