Сквозь переплетенные цепи он увидел, что отец кивнул, безволосый, подобно древним нелюдям, покрывшим резьбой эти камни. Какие тайны Моэнгхус узнал от пленников? Какой страшный шепот услышал?
— Я умею применять кое-какие элементы Псухе, требующие проницательности, а не страсти. Предвидение, призывание, толкование… Тем не менее мои призывы к тебе едва не убили меня. Ишуаль течет через весь мир.
— Я был твоим Кратчайшим Путем.
— Нет. Единственным.
Келлхус смотрел на два дубовых щита, лежавших на полу с другой стороны от колодцев. Они напоминали створки дверей, только без петель и ручек, и в каждом углу было прибито по крюку, чтобы можно было подвесить прямо под оборотнями. К щитам были прибиты женщина и ребенок: с их помощью отец возбуждал или утолял похоть тварей. Жертвы умерли не так давно — их кровь поблескивала, как воск. Что это, инструменты для допроса или еще один передающий механизм?
— А мой полубрат? — спросил Келлхус.
Глазами души он почти видел его. Пышность, властное величие — сколько раз он слышал эти описания.
Келлхус обошел оборотня с другой стороны, чтобы яснее разглядеть отца. В мерцающем свете, нагой, тот казался иссохшим… согбенным… или сломленным.
«Он использует каждое биение сердца, чтобы все переоценить. Его сын вернулся к нему безумным».
Моэнгхус кивнул и сказал:
— Ты имеешь в виду Майтанета.
Положив голову ему на плечо, Эсменет смотрела вверх сквозь деревья. Она дышала медленно и глубоко, чувствовала соль собственных слез, запах замшелого камня, горечь растертой травы. Как флажки, на ветру бились и трепетали листья, их восковой шорох ясно слышался на фоне далекого шума битвы. Это казалось волшебным, невероятным. Листья на ветках, ветки на дереве, и все это веером расходилось вверх, и все тянулось к тысячам небес.
Эсменет вздохнула и сказала:
— Я ощущаю себя такой молодой…
Его грудь под ее щекой вздрогнула от беззвучного смеха.
— Ты молода… Это мир стар.
— Ох, Акка, что мы делаем?
— То, что должны.
— Нет… я не об этом. — Она тревожно посмотрела на его профиль. — Он увидит, Акка. Посмотрит на наши лица и сразу увидит… Он узнает…
Ахкеймион повернулся к ней. Старая боль непрошедшего страха.
— Эсми.
Фырканье лошади, громкое и близкое, заставило их замолчать. Они переглянулись в смятении и тревоге.
Ахкеймион подкрался к вытоптанной дорожке, отмечавшей их путь через заросли травы, притаился за низкой каменной стеной. Эсменет подошла следом. Там оказались всадники — явно имперские кидрухили, — выстроившиеся длинной цепью на высотах. Мрачные и бесстрастные рыцари смотрели на пламенеющий город. Кони нервно всхрапывали и перетаптывались. Судя по звону оружия, сзади приближались новые всадники — гораздо больше.
Конфас? Но его считали мертвым!
— Ты не удивлен, — прошептала Эсменет, внезапно все поняв. Она наклонилась к Ахкеймиону. — Скюльвенд говорил тебе об этом? Неужели его предательство зашло так далеко?
— Он рассказал мне, — ответил Ахкеймион, и его голос был таким растерянным и исполненным ужаса, что мурашки побежали по коже. — Велел предупредить Великие Имена… Он не хотел, чтобы со Священным воинством случилась беда. Думаю, прежде всего из-за Пройаса. Но… когда он ушел, я мог думать только… только… — Он запнулся, глаза его округлились. — Оставайся здесь. Сиди тихо!
Эсменет попятилась и съежилась, услышав в его голосе приказ. Она прижалась спиной к раздвоенному молодому стволу.
— О чем ты, Акка?
— Я не могу этого допустить, Эсми. У Конфаса целая армия. Подумай, что может случиться!
— Именно об этом я и думаю, дурак!
— Прошу тебя, Эсми. Ты — жена Келлхуса. Вспомни, что случилось с Серве!
Перед глазами Эсменет встала эта девочка, зажимающая рукой рот, словно так можно остановить кровь, хлещущую из перерезанного горла.
— Акка! — всхлипнула она.
— Я люблю тебя, Эсменет. Любовь дурака. — Он помолчал, сморгнул слезы, — Это все, что я сумел тебе дать.
Внезапно он выпрямился и, прежде чем Эсменет успела что-то сказать, вышел из развалин. В его движениях была кошмарная, не свойственная ему настойчивость. Эсменет рассмеялась бы, если бы не знала его.
Ахкеймион подошел к всадникам. Окликнул их.
Глаза его полыхали. Голос был подобен грому.
Император Икурей Конфас пребывал в необычно радостном настроении.
— Святой Шайме горит, — сказал он своим мрачным офицерам. — Войска сошлись в битве. — Он обернулся к старому великому магистру, обмякшему в седле: — Кемемкетри! Ведь твои адепты считают себя мудрыми? Скажи мне: если такое зрелище кажется нам прекрасным, как это говорит о природе людей?
Чародей в черных одеждах заморгал, пытаясь прояснить взор.
— Это значит, мы рождены для войны, о Бог Людей.
— Нет, — ответил Конфас игриво и непререкаемо. — Война — это ум, а люди тупы. Мы рождены для жестокости, но не для войны.
