Новый кризис оживил агитацию такого рода, выступления уличных ораторов, деятельность секционных активистов, радикальных членов народных обществ. С большой тревогой служба полиции доносила 1 апреля: «…вчера вечером в саду Эгалите (бывший Пале-Руаяль. —
Призывы Робеспьера, Марата, с одной стороны, деятельность «агитаторов» — с другой, способствовали тому, что большинство секций откликнулись на обращение секции Прав человека и прислали своих комиссаров на заседание во дворце Епископства[2]. 1 апреля их объединение конституировалось как «Центральное, или Всеобщее, собрание общественного спасения и связи со всеми департаментами республики, находящееся под защитой народа». Собрание, признанное Коммуной{62}, решило обратиться к кантонам Парижского департамента с предложением прислать делегатов{63}. Воплощались, казалось, в жизнь обнародованные 9–10 марта замыслы о создании центрального органа Парижского департамента, наделенного полномочиями для принятия «мер общественного спасения», что уже воспринималось как эвфемизм восстания.
Первой забеспокоилась консервативная секция Мельничного холма. Уже 1 апреля она решила потребовать от Конвента роспуска собрания в Епископстве, а на другой день такой же демарш в Конвенте предпринял председатель секции Май{64}. В этот же день, 2 апреля, с протестом против деятельности собрания в Епископстве выступили хозяева помещения — выборщики. Они заявили Коммуне, что среди членов созданного там комитета особое их негодование вызывают, кроме Варле, — Трюшон, Гренье, Нодрен. Как и 9–10 марта, выдвинулись сторонники экстренных и радикальных мер. Гренье — тот представитель секции Соединения, что добивался объявления всеобщей мобилизации (и подвергся критике Робеспьера на заседании в Якобинском клубе 29 марта). В Конвенте он произнес пылкую речь, в которой, в частности, предложил, чтобы половина членов Конвента отправилась на фронт и возглавила армию французов{65}. Он же был членом делегации секции, потребовавшей 26 марта в Конвенте разоружения всех дворян и священников, а также «подозрительных». О Нодрене выборщики сказали, что он поднял против «патриотов секции Пантеона ряд введенных им в заблуждение рабочих» и что он «открыто заявил добрым гражданам: «Вы патриоты 1789 г., но мы вас приведем в порядок»». Последней каплей, переполнившей чашу терпения выборщиков, было, по их словам, предложение Нодрепа удалить посторонних, в том числе выборщиков, и заседать при закрытых дверях{66}.
Итак, в Епископстве выдвинулись в лидеры такие радикальные деятели секций, для которых «патриотизм 1789 года» был уже недостаточным, ограниченным, как ограниченными оказались достигнутые на первом этапе революции ее буржуазные цели. Немало тех, кто считал себя «патриотом 1793 года», участвовали во взятии Бастилии, однако они ощущали себя как бы новым поколением, которое теперь противопоставляло себя деятелям, закрепившимся в сложившейся с 1789 г. иерархии власти. То был вызов не только жирондистам, но и якобинской «элите», пополнявшей после 1792 г. ряды муниципальной администрации и начавшей проникать в департаментские учреждения, различные бюро и даже министерства.
Лидеров якобинцев встревожило стремление собрания в Епископстве стать верховным революционным органом, поддерживающим «связи со всеми департаментами республики». Вечером 1 апреля на заседании Якобинского клуба собрание было осуждено. Марат потребовал, чтобы Гренье, сообщившего о конституировании секционного органа как «Центрального, или Всеобщего, собрания», арестовали и отправили в Комитет общей безопасности{67}. Отрицательная реакция клуба способствовала тому, что на следующий день часть секций (Арсенала, Борепера, Болота, Арси и др.) отозвали своих делегатов из Епископства, и среди них — секция Гравилье. Как и 9–10 марта, она шла в фарватере политического влияния Якобинского клуба, и ее активисты не считали восстание секций против жирондистов возможным без поддержки клуба. После того как Центральное собрание на заседании Генерального совета Коммуны 2 апреля было дезавуировано, никаких свидетельств о продолжении его деятельности мною не обнаружено.
