Падшая женщина полностью

Сделав эффектную паузу, преподобный понюхал свою бутоньерку, как будто бы хотел освежить силы, коротко поклонился аудитории и спустился с кафедры. Раздались громкие аплодисменты.

Мэри машинально захлопала в ладоши. Большая часть того, что говорил Доддс, казалась ей обыкновенной ханжеской чепухой, но эти слова насчет выбора… Она попыталась припомнить, когда последний раз выбирала что-то сама. Был ли это ее осознанный выбор – поцеловать торговца лентами? Быть выгнанной из дома? Стать шлюхой? Может, и нет, но при этом она и не сопротивлялась. За все пятнадцать лет ее жизни был ли хоть раз, когда она не плыла по течению, словно листок по реке, а сама брала то, что хочется?

Страусовое перо наверху снова кивнуло. Однажды в шляпной лавке Мэри поднесла перо вроде этого к шее. Прикосновение было таким щекотным и нежным, что она вся покрылась мурашками. Леди-попечительница утирала слезу кружевным носовым платком. Ее юбка возвышалась над скамьей, словно пышный сугроб. Каждая складочка, каждая пуговка, каждая оборочка в ее наряде была прекрасна. Вот это, произнес громкий голос в голове у Мэри. Я выбираю это. Вот кем я стану. Все, что принадлежит тебе, в один прекрасный день будет моим, клянусь.

Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на стояние на коленях, вдруг поняла она. Опершись на руки, Мэри приподнялась и села на скамью. Ноги страшно болели и одновременно дрожали от облегчения. Среди всех обитательниц Магдалины она была единственной, кто осмелился сесть. Мэри заметила потрясенные взгляды и про себя улыбнулась. Она чувствовала себя как королева.

Она случайно встретилась глазами с сестрой Батлер. Смотрительница сделала незаметный, но вполне однозначный жест: на колени! Однако Мэри тут же притворилась, что задумалась и смотрит в пространство. Она откинулась на спинку скамьи. Какое блаженство – ощущать твердую опору. Молитвенник соскользнул вниз и затерялся в складках ее юбки. Через пару часов в Тауэр-Хилл будут запускать фейерверки, такие яркие, что их отблески будет видно даже из отмытых дочиста окон Святой Магдалины.

– С чего вдруг такая непристойная спешка? – Сестра Батлер пристально уставилась на Мэри, точь-в-точь как сова на свою жертву.

– Мое здоровье восстановилось. Полагаю, я провела здесь уже достаточно времени, мадам. И потом, это такое прекрасное предложение… – Голос Мэри неожиданно дрогнул. Раньше она умела лгать куда лучше.

Они сидели в кабинете смотрительницы. Над головой слышались шаги других девушек; обитательницы приюта Святой Магдалины готовились ко сну. Сегодня им позволили взять в спальню остатки хлеба с маслом, что давали на ужин.

Сестра Батлер вздохнула, и на мгновение Мэри пожалела о том, что собирается сказать. Смотрительница сложила руки на столе, словно возвела на столе баррикаду.

– Ну что же. Если тебе и в самом деле так повезло… если тебе предлагают место помощницы швеи в Монмуте, подальше от этого порочного, пропитанного грехом города, я не вижу причин чинить тебе препятствия. Мне остается только взглянуть на письмо.

Мэри облизнула губы:

– Письмо?

Смотрительница протянула руку:

– Письмо, Сондерс. Письмо, в котором подруга твоей покойной матери сделала тебе такое великодушное и, я бы даже сказала, невероятное предложение. Письмо, – ядовито добавила она, – которое сумело проскользнуть незамеченным мимо меня, других смотрительниц или привратника.

Мэри посмотрела на отделанные панелями стены. Какое все же уродство – несмотря на дорогое дерево.

– Не было никакого… В письме не было нужды.

Сестра Батлер скрестила руки на груди.

– Вот как?

– Миссис Джейн Джонс, как я уже упоминала, была так привязана к моей бедной покойной матери, что… – Мэри споткнулась. – Она всегда говорила… обещала, что я могу обратиться к ней в любое время, когда захочу, и она меня примет.

– Примет девушку, которая позволила себя запятнать? – Сестра Батлер произнесла это так, будто слово «запятнать» оставляло во рту гадкий привкус.

К собственному удивлению, Мэри покраснела как рак.

– Она так говорила. Я имею в виду миссис Джонс. Она сказала, что сделает это, что бы ни произошло, в память о моей матери.

Сестра Батлер неторопливо оправила свой льняной передник. Мэри замерла в ожидании.

– Если эта Джейн Джонс еще жива, – наконец произнесла смотрительница, – и если она по-прежнему живет в Монмуте, и если ей в доме и в самом деле требуется горничная… с чего ты взяла, что ее муж согласится принять под свой кров, к своим детям женщину, занимавшуюся проституцией?

Господи, неужели она когда-то испытывала симпатию к этой противной старой перечнице? Мэри уже исчерпала все подходящие ответы, поэтому она просто прикусила нижнюю губу. Наверху все еще слышался шум. В желудке у Мэри было пусто и тяжело, словно она проглотила камень. Она подняла взгляд и посмотрела сестре Батлер прямо в глаза.

– Вы должны меня отпустить. – Слова вырвались у нее неожиданно, сами по себе.

– Прошу прощения?