Сестра Батлер постоянно напоминала девушкам, что они не должны рассказывать друг другу истории из прежней жизни. Как глупо, думала Мэри, ожидать от шлюхи, что она забудет о своем ремесле, когда живет бок о бок с дюжинами своих товарок. Утром перед завтраком смотрительница обратилась к «кающимся» с речью, и ее глаза горели неподдельным чувством.
— Вам дана великая возможность отбросить прошлое и начать жизнь заново, — сказала она.
В остальном правила были простыми:
Больше всего Мэри не хватало выпивки. После целой недели без единого глотка бренди, которое рождало такое приятное тепло в желудке, она почти решилась на побег. Им давали свежую воду, но это было все равно что пить пустоту. После нее Мэри чувствовала еще большую жажду. Идея состояла в том, чтобы стереть прошлое кающихся грешниц, словно мел с грифельной доски. Заставить их забыть, кто они такие.
Но она пообещала Куколке, что попробует… и с крыши за окном уже свисали сосульки, и зима оказалась именно такой лютой, как предсказывалось. Мэри сворачивалась калачиком под одеялом и думала о других женщинах, тех, кого отказались принять в Святой Магдалине — из-за того, что они были слишком старыми, или слишком больными, или слишком плохо изображали раскаяние. У скольких из них есть крыша над головой в эту ночь? Разумеется, плакать о них она бы не стала.
Что там еще она говорила?
В рабочей комнате вдруг воцарилась полная тишина.
— Я не занимаюсь шитьем, мэм, — повторила Мэри немного громче. И закашлялась, прикрыв рот рукой.
— Ты должна понять, Мэри Сондерс, — ласково сказала смотрительница. — Здесь для тебя нет другого занятия, кроме шитья.
Мэри сложила руки на груди.
— Очень жаль, что тебя не обучили этому самому полезному для женщины ремеслу, — продолжила сестра Батлер. — Но, как говорит наш дорогой преподобный Доддс, никогда не поздно начать.
Мэри бросила на нее быстрый взгляд. Уж не ирония ли это?
— Наши управляющие, — переменила тон смотрительница, — желают, чтобы подопечные приюта Святой Магдалины приобрели привычку к трудолюбию посредством изготовления рубашек и перчаток для людей из высшего сословия, оказавших нам честь своим покровительством.
Мэри кивнула. Ей было нестерпимо скучно.
Сестра Батлер оперлась на стол. У нее были очень белые руки.
— Вам очень повезло, — с искренним чувством сказала она. — Ведь сейчас вы можете впервые в жизни заработать деньги честным трудом.
Мэри почувствовала, как в ее крови закипает гнев. Как будто она не знает, что такое труд! Как легко было бы устроить бунт в этом переполненном курятнике! Она разбила бы пару носов, порвала пару юбок, ее вышибли бы за дверь, и еще до ночи она снова оказалась бы в Крысином замке, рядом с Куколкой.
Но мысль о Куколке в который раз охладила ее голову. Она пообещала остаться в Магдалине, пока не пройдет кашель. Выждав одну бесконечно долгую минуту, Мэри наконец взяла в руки иглу. У нее был очень острый кончик. Эта штука может стать опасным оружием, подумала она.
Сестра Батлер принялась учить ее простому стежку. Мэри быстро прикинула, как ей быть. Нужно притвориться такой безрукой неумехой, чтобы через день или два у нее отняли иглу и не разрешили больше заниматься шитьем, решила она. А еще можно расцарапать палец и запятнать полотно кровью.
Чего она никак не ожидала, так это что шитье начнет приносить ей удовольствие. К полудню, глядя, как иголка прячется в ткань и выглядывает снова, точь-в-точь как выдра в ручье, Мэри ощутила странное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Оно будто разгоралось в кончиках ее пальцев. Ей показалось, что сестра Батлер смотрит на нее и улыбается. Мэри быстро подняла голову, но смотрительница уже отвернулась.
К концу месяца Мэри Сондерс стала самой искусной швеей в Святой Магдалине, и сестра Батлер улыбалась ей уже каждый день. «Соблазненки», глядя на нее, трясли головой и вскоре дружно ее невзлюбили. Мэри старалась не за нищенский заработок; ее увлекало само шитье, и это была самая странная вещь на свете.
