Голова Мэри была набита обрывками стихов и цитатами; труднее всего было избавиться от тех, что она затвердила в школе. Они всплывали в самый неподходящий момент. Эми Пратт вскочила на ноги. Ее пошатывало от возбуждения. На секунду Мэри подумала, не сделать ли ей то же самое — изобразить экстаз и размять немного ноги. Интересно, выбрал ли преподобный Эми случайно, или его привлекло ее прелестное румяное личико? Пока Эми возводила глаза к милосердным Небесам, ее шляпка свалилась на плечи, и теперь казалось, будто ее голову окружает соломенный нимб. Джентльмен в парике цвета голубиного крыла, кажется, согласился с Доддсом. Он внимательно оглядел Эми и передал лорнет своему светловолосому спутнику. На нем никакого парика не было, для этого он был слишком модно одет. Блондин поднес лорнет к глазам и, словно в опере, уставился на Эми. Где же она видела его раньше?
— Вот перед нами женщина… — Преподобный Доддс кивнул на Эми Пратт. — Нет, не женщина, но совсем еще дитя, истомленное нуждой, истощенное голодом и вовлеченное в сети соблазна в самом нежном возрасте.
— Но Иеремия вопрошает: можете ли делать доброе, привыкнув делать злое?[6] — Когда преподобный цитировал пророков, его голос становился особенно раскатистым.
Сестра Батлер, стоявшая на коленях в конце ряда, слегка поджала губы, как будто слова Доддса вызвали в ней некоторое сомнение. Мэри чувствовала, что смотрительница наблюдает за ней, и притворилась, что внимательно рассматривает картину на стене. Ее тезка, написанная тусклыми масляными красками, Дева на шестом месяце беременности, торопилась по засохшему полю навстречу своей кузине, прямо в ее распростертые объятия. Мэри представила, как они сталкиваются животами.
Доддс, покачиваясь на мысках своих блестящих башмаков, нараспев прочитал один из гимнов Святой Магдалины. Он произносил слова с таким чувством, что Мэри заподозрила: а уж не пишет ли он в свободное время стихи?
Эми Пратт плакала все громче. Она уже раскачивалась взад и вперед, рыдая и хватая ртом воздух, словно рыба, вытащенная из воды. Онор Бойл хихикала, — как всегда, начав, она уже не могла остановиться, и Мэри старалась на нее не смотреть. Девушки рядом с Эми Пратт одна за одной вскакивали на ноги, как будто заразившись ее раскаянием. Было видно, что у них дрожат колени — за время службы ноги изрядно затекли.
— Обнимите свет, — возгласил Доддс. Его пальцы вцепились в края кафедры из древесины грецкого ореха.
Джилл Хуп, которой было всего одиннадцать и которая не знала, что такое метафора, испуганно взглянула на канделябр, стоявший рядом с кафедрой. Она явно прикидывала, сможет ли до него дотянуться. Других девушек тоже трясло. Какая из них потеряет сознание первой? Большинству было лет шестнадцать — семнадцать, больше, чем Мэри. Пора бы уже стать поумнее, холодно подумала она. Чашка хорошего чая, чтобы привести нервы в порядок, — вот что им нужно. А еще лучше — стаканчик джина.
У преподобного было одновременно страдающее и довольное лицо. Его глаза подозрительно заблестели, но было непонятно, что это — слезы или просто отражение свечей.
— Возрадуйтесь же, — сладким голосом объявил он. — Ибо милостью Господа нашего Иисуса Христа вы вознеслись из
Несколько дюжин глаз непонимающе уставились на Доддса.
— Это не мрачный исправительный дом — о нет! Это приют, где вы можете укрыться от бед и несчастий своей прежней жизни, теплый и уютный.
Однако вместо того, чтобы возрадоваться, девушки начали всхлипывать. По рядам будто прокатилась волна. «Соблазненки» слезливее всех, презрительно подумала Мэри. Джейн Тэвернер сотрясали рыдания, она была дочерью викария. Позволительно ли старшей по палате иметь сухие глаза, вдруг опомнилась Мэри. Она сложила руки на фижмах и низко опустила голову. Этого будет достаточно, решила она. Однако шея очень скоро затекла и, как и колени, стала подрагивать от напряжения.
Когда Мэри подняла голову в следующий раз, блондин в бархате как раз нашептывал на ухо товарищу какую-то шутку. Кто же он все-таки такой? Может быть, адвокат? На обитательниц Магдалины он поглядывал весьма плотоядно. Пусть бы сначала заплатил, с яростью подумала Мэри. Почему они должны стоять на коленях и позволять ему пялиться на них за так?
