Падшие люди полностью

Энни ковыляла к церкви Христа в Спитлфилдсе. Она точно знала, куда идет, подумала про то местечко еще вечером, когда в первый раз не решилась попросить Донована, чтобы он пустил ее переночевать бесплатно. Она догадывалась, какой получит ответ. Энни пробиралась к Ханбери-стрит. Эту улицу она знала хорошо, уверенно ориентировалась даже в темноте. Здесь было полно захудалых домов. В каждом – по семь-восемь комнат, и в каждой комнате обитала как минимум одна семья. Общие площади – лестницы, дворы, коридоры – были открыты круглые сутки, на появление и уход бродяг и бездомных никто не обращал внимания.

Энни страдала чахоткой. Болезнь с каждым днем прогрессировала, боли и жар мучили все сильнее. Бог даст, скоро все закончится. В другой жизни, надеялась она, не будет страха, одиночества и, конечно же, рома. На том свете она воссоединится с Джоном, со своими детьми, с братьями и сестрами. Смерть избавит ее и от тяги к спиртному, она наконец-то будет свободна.

Энни понимала, что ей следовало настойчивее просить о ночлеге, но, дочь солдата, она не могла заставить себя молить о милости. Даже теперь, когда все кости болели, руки и ноги тряслись. Но по крайней мере из-за жара она не чувствовала холода. Она толкнула незапертую калитку в один из дворов на Ханбери-стрит и обрадовалась, увидев, что местечко, которое она приглядела, никем не занято. Несколько часов оно будет принадлежать ей одной.

Я кричала во сне, и меня разбудила Сара, громко колотя в запертую дверь моей спальни.

Мне приснилось, что я лежу на полу экипажа. Должно быть, я в нем уснула, или, может быть, Томас ударил меня слишком сильно, и я потеряла сознание. Я не запаниковала, как в тот первый раз, когда Томас сдавливал мне шею, пока я не лишилась чувств. Можно сказать, привыкла. Кожу лица стягивала засохшая кровь. Пальцами я смахнула бурые хлопья и потрогала новую рану на распухшей губе.

Я смотрела на крышу экипажа, на его черные стенки. На улице было еще темно. Мы ехали по ухабистой дороге. Чтобы не упасть, я схватилась руками за оба сиденья и поняла, что Томаса рядом нет. Он бросил меня в экипаже одну. Но куда же я еду?

Я села на полу. В окно я увидела темно-синее небо и черные сучья деревьев, похожие на кривые пальцы. Меня везли из Лондона, но куда? Я поднялась на четвереньки; экипаж набирал скорость, подскакивая на ухабах. Это были проселочные дороги, а не городские улицы. Карету швыряло из стороны в сторону, и я изо всех сил старалась не завалиться на бок. Что за извозчик! Бесшабашный идиот! Надо сказать, чтобы вез меня домой, в Челси. Я вытянула руку и кулаком ударила в крышу. В ответ – такой же удар сверху.

– Эй! – крикнула я, но никто не отозвался.

Внезапно в открытом окне экипажа появилась перевернутая голова Томаса в шляпе, которую он придерживал рукой. Лицо мертвенно-бледное, щеки обвислые, синие глаза налиты кровью, длинные волосы растрепаны. Он усмехался, сверкая золотым зубом. Я закричала. Как же я раньше его не видела? Почему не замечала?

От собственного крика я пробудилась. В дверь спальни колотила кулаками Сара.

– Миссус! Миссус! Откройте! Что случилось? Вам плохо? – звала она, дергая дверную ручку. – Позвать миссис Уиггс? О, что же мне делать?!

Она причитала прямо как Мейбл. Я велела ей уйти, но она не уходила. Я встала и впустила ее.

– Кошмар приснился, ничего страшного. Все нормально. Который теперь час? – поинтересовалась я.

– Двенадцатый уже, миссус.