позже, весьма прозаическое и в чем-то даже убогое
заведение. Вот и сегодня, выстукивая на машинке
комаровскую главу «Записок», нахожусь я в одной
из «камер» писательского Дома творчества, именно
в той из них, 39-й, угловой на третьем этаже, кото-
рую до недавнего времени так любил занимать писа-
тель Федор Абрамов.
В трехэтажном послевоенной застройки жилом
корпусе — сорок номеров. За тридцать лет перено-
чевал я почти в каждом из них. А последние десять
лет в Комарове я зимую регулярно — с октября по
май, и порою мне начинает казаться, что и на свет-то
я появился здесь, в этом писательском убежище, на-
поминающем старинную богадельню, и мужал, и
старел тут же — безвылазно. С чего бы такие фанта-
зии? Просто существо мое, затворяясь в стенах «ин-
теллигентного» общежития, наверняка испытывало
и по сию пору претерпевает на себе колоссальной
концентрации энергию, оставленную за десятилетия
в каждой из комнат-гнезд многочисленными мечта-
телями и честолюбцами, чудаками и завистниками,
стяжателями и бессребрениками духа, и, погружа-
ясь в слои, в тяжкие пласты и глубины этой энергии,
добавляя в нее свои собственные эго (от «мега»)-
ватты, ты как бы начинаешь помаленьку забывать
«внешний мир» со всеми его красотами и соблазна-
ми, бедами и победами, погружаясь в свободу оди-
ночества, приобретая задумчивый вид добровольно-
го отшельника, ушедшего не столько в себя, сколько
в ложное ощущение, что ты-де не совсем такой, как
все, а как бы еще и писатель, фантазер, иными сло-
вами — человек если и не сошедший с ума, то сдви-
нутый с круга нормальной жизнедеятельности.
Большинство из моих соседей по «нумерам», с
которыми я начинал комаровские сидения, посте-
пенно перебрались на ту сторону железнодорожного
полотна, по которому бегают электрички из Ленин-
града в Выборг и обратно, перебрались, так как
именно на той, удаленной от моря, «сухопутной»
стороне расположено поселковое кладбище. Боль-
шинство, но пока что еще не все. Часть из них пере-
бралась как бы еще дальше, нежели за полотно до-
роги, — за пределы государственные, и живут сей-
час в Париже, Риме, Нью-Йорке, в Австралии, где,
в свою очередь, перебираются куда-то еще дальше,
принимая иллюзию передвижения по земле за
жизнь вечную, покуда все, как один, не сойдутся,
каждый в своей точке окончательного пересечения с
матерью-планетой.
Еще одна толика комаровских завсегдатаев про-
должает обитать бок о бок со мной, совершая по дач-
ным дорожкам предсмертные «оздоровительные»
прогулки, потребляя супы, каши и винегреты в дом-
творческой столовой конструктивистского образ-
ца — плоской и серой, возведенной не так давно по
мифическому «итальянскому» проекту, не чета преж-
ней, барачного типа замухрышной едальне, в кото-
рой принимала казенную пищу Анна Андреевна Ах-
матова.
...В семейной библиотеке, которую, как храм в
«безбожные» годы, довелось мне разрушить собст-
венными руками, имелись две книжечки стихов Ан-
ны Ахматовой — «Четки» и «Белая стая». В кни-
жечки эти заглядывал я потому, что мне нравилась
их книжная досоветская фактура: бумага, шрифты,
графика — взращенные другой, а для моего тогдаш-
него сознания — почти доисторической эпохой.
Особенно прельщала толстая, основательная, с «во-
дяными» размывами на просвет бумага «Белой
стаи». При взгляде на эту книжку испытывал я бо-
сяцкое почтение, как перед чем-то уже недоступ-
ным, дворянским, пусть отвергнутым, отмененным
внешне, однако оставшимся в атмосфере бытия,
будто невидимый, сшибленный активистами крест
над куполом собора — как если у человека (госу-
дарства) оторвать нечто, составляющее контур его
облика, — руку, ногу, ухо... — то, глядя на него, мы
всё равно домысливаем в нем эту потерю. Наверняка
пленяли меня в этой книжке и отдельные словосоче-
тания, подсознательно я как бы даже улавливал тон
ахматовской поэтики, и все же, говоря откровенно,
прелесть этой поэтики в те годы волновала меня
эфемерно. «Кабацкий» Есенин, ранний, безогляд-
ный Маяковский, отважно-манерный Северянин, не
весь, а только «выпуклый», экспрессивный Блок
(«За городом вырос пустынный квартал...», «Под
насыпью, во рву некошеном...», «Скифы», «Две-
надцать»...), «Ворон» Эдгара По в переводах Брю-
сова, да и брюсовское «Юноша бледный со взором
горящим...» — вот чем питалось сердце в те годы.
Сдержанная, напряженно-утонченная, воспитан-
ная в духе благородного девичества, благопристой-
ная, тактичная поэзия Ахматовой казалась мне чем-
то хрустально-заиндевевшим, не чужеродным вовсе,
но как бы отстраненно высокомерным. Мне, после-
военному подростку-скитальцу, хотелось чего-ни-
будь попроще, позапашистей и, что скрывать, пора-
зухабистей.
И когда в начале шестидесятых ленинградские,
официально не признанные поэты-протестанты, жив-
шие до этого как бы вразрез всеобщему течению —
Иосиф Бродский, Евгений Рейн, Анатолии Найман,
Дмитрий Бобышев, — решили почему-то предста-
вить меня Ахматовой (как затем и Соснору, и Куш-
нера, Бптова), меня, только что издавшего офици-
альным способом свои экспедиционные, сахалин-
ско-якутские стихи, и кому представить — всемирно
известному («благодаря» ждановскому постановле-
