нию) поэту, обладавшему еще дооктябрьской сла-
вой, самой Анне Ахматовой, — я почему-то не расте-
рялся, даже не насторожился (вот что значит моло-
дость, со всеми ее восторгами и безоглядностью!).
Спустя энное число мгновений я все же изрядно
смутился и, чтобы не вибрировать во время визита к
«старушке», для храбрости хватанул стаканчик «та-
буретовки». В озорном сознании, помнится, даже
возникла еретическая мысль — испросить у Анны
Андреевны тайну «трех карт», естественно — поэти-
ческую тайну.
А то, что не растерялся я, получив королевское
приглашение, и вообще расхрабрился, объяснить
можно чисто психологически: до этого, чуть раньше,
во мне как бы произошло заземление возвышенного
образа Поэта, ставшего классиком пока лишь в не-
которых, наиболее объективных умах, а в других
умах являвшегося как бы заживо похороненным
пережитком, анахронизмом, а то и «врагом народа».
И еще: заземление во мне образа Ахматовой случи-
лось по причине общежитейской: много дней наблю-
дал я Анну Андреевну сидящей в писательской сто-
ловке, правда, сидящей гордо, спиной к «братии», и
все ж таки заурядно жующей казенную пищу вместе
со всеми. («Не наважденье, не символика: на склоне
века, в сентябре сестра Цветаевой за столиком
клюет казенное пюре», — напишу я через пятнад-
цать лет в Коктебеле, познакомившись в крымском
Доме творчества с Анастасией Ивановной Цветаевой,
как бы продолжая изумляться невероятному сочета-
нию обстоятельств, когда человек с фамилией небо-
жителя (Ахматова, Цветаева), более того — родная
сестра самой Марины! — прозаически питается за
одним с тобой «столовским» столом, с тобой, про-
стым смертным, который, изловчившись, вместо ки-
селя на десерт норовит всучить Цветаевой № 2 сти-
шок собственного изготовления, бессознательно
(подсознательно) надеясь, что она «где-то там» на
небесах поделится вашим стишком со своей старшей
сестрицей — Цветаевой № 1.)
Вот такая наивная «реакция неприятия», реак-
ция на совмещение «казенного пюре» и свободного
поэтического Слова. «Как же так?! — клубился тог-
да в моем возлеахматовском сознании дымок разоча-
рования. — Поэт из невозвратной, легендарной эпо-
хи Поэтов, современница, а главное, совладычица
поэтических дум и жестов Александра Блока, Нико-
лая Гумилева, Сергея Есенина, Игоря Северянина,
Валерия Брюсова, Константина Бальмонта, вооб-
ще — подлинная, из серебряного века, поэтичес-
кая декадентка, акмеистка, ходячий миф, и вдруг...
хлебает расхожий союзписательский супец!» Сие-то
и расхолодило, расслабило на какое-то время, а
именно — до той поры, пока не позвали меня в угло-
вую двенадцатую, ахматовскую комнату, что на пер-
вом этаже Дома творчества.
По причине рассеянного внимания («табуретов-
ка», «пюре» плюс «сами с усами!») не могу теперь
безошибочно перечислить всех, кто, помимо велича-
вой хозяйки, находился тогда в «нумере». Из про-
изнесенных Ахматовой слов запомнились отдельные
восклицания. Из слов «окружения», свиты, а также
из своих собственных — ничего не запомнилось.
Смутно воскрешаю в себе давнее видение: Анна
Андреевна в кресле, кутается во что-то белое, теп-
лое, скорей всего — в пуховый, ручной вязки пла-
ток или шаль. Нет, я не ел ее глазами, как ненор-
мальный. Природного, подсознательного такта хва-
тило на то, чтобы не мельтешить. Ахматова сама
попросила читать громче, да и «сваты» предупреди-
ли, что мэтресса глуховата. Во время чтения Анна
Андреевна едва заметно, не слишком выпячиваясь,
вежливо подставляла ухо, не разворачиваясь в кресле,
а всего лишь как бы поводя головой вслед за усколь-
зающим голосом чтеца. И все-таки время от времени
просила читать громче, отчетливей. Помнится, об-
стоятельство сие немало меня раздражало. Приходи-
лось напрягаться, словно бы навязывая себя, а не...
даря. Что ж, самолюбие, как и здравый смысл, всег-
да при нас. Тем паче в годы молодые.
Читал я тогда стихи из своих комаровских, наи-
более строгих, собранных циклов «Косые сучья» и
«Сны», стихи, тяготевшие, как мне казалось, к не-
коей музыкальной классичности словесного строя и
даже — к инструментовке. Свои же лохматые, «от-
чаянные» стихи из разряда «проклятых», как губка
напитанных винными парами и невинными семанти-
ческими шалостями, читать я не осмелился, и пра-
вильно сделал, потому что в «проклятых» (по выра-
жению профессора Наума Берковского, польстив-
шего мне примерно в те же дни, шутливо или нет
сравнив мою непечатную, взвинченную «продук-
цию» с творениями именитых французов) имели
место вкрапления слов, мягко выражаясь, нецензур-
ных, режущих «серебряный» слух.
Поэты, окружавшие тогда Анну Андреевну и по-
желавшие представить ей меня, едва я открыл рот,
мгновенно превратились в молчаливый синклит и с
непроницаемыми лицами наблюдали за реакцией
«самой». Не знаю, кто именно — Евгений Рейн или
Дима Бобышев, Толя Найман или Иосиф Бродский
— проявил инициативу, предложив Ахматовой «от-
слушать» Горбовского? Может — все разом? Мы
ведь тогда дружили, еще лишенные некоторых из
предрассудков, что нагрянут к нам чуть позже, дабы
испытать на прочность все то человеческое и божес-
кое, коим обладали мы от природы. Правда, обитал
