— Ой, ошеньки! А заслуге. Неужели все твои? У меня один знакомый был. Называл себя героем войны. Ба-ах, как же он любил возвеличиться. Бывало, гаркнет по телефону: я — прославленный герой войны, вы еще узнаете меня! Но орденочки-то были фальшивые…
«Она что, тронулась умом?» — оскорбился Григорий. Сердце сжало так, что потемнело в глазах. Жена встревожилась:
— Грицю, тебе плохо? — принесла валерьяновые капли, плеснула в ложечку и, подав мужу, упрекнула гостью не столько словами, сколько взглядом: — У него же сердце. Вы уж без колючек, пожалуйста.
Приуныла, пригорюнилась Евланьюшка: беды я разносчица-а… Давно, давно Алешенька рассказывал про аварию в шахте. Тяжелый пласт попался. Дурная порода — камень негожий, гнет-гора — давит и давит. Выжала стойку, а та, падая, вышибла другую — и пошло, и поехало… В старой выработке схоронился Алешенька. Но, может, не его совсем, а Евланьюшку пожалел тогда злой рок? А теперь одумался да мстит. Ба-ах, башеньки! Она, начиненная бедой, вроде той дурной породы, давит и давит. Рушится крепь, рвется жизнь. Не шла бы к Митьке-казаку — лежал бы он на сеновале да почитывал срамные сказки. И о пожаре не услыхал. И кум Андреич…
— Прости, Гришенька… Ой, несуразная! Ой, какая же я необдумчивая! Да не для волнений, колючек пришла я.
На экране телевизора, пожужжав пчелкой, угасли слова: «Технический перерыв». Даже такой пустячок толкал внутренне напряженную Евланьюшку на раздумье: «Перерыв писано-ой… не причуда, не посула обманная? Ох же, ошеньки! Как нарушится жизнь сладкая — не жди, не надейся-а, что выкроится времечко для роздыха. Не для тебя-то красно солнышко. Не для тебя-то птичка зоревая. Цвет весенний, голос бодрый, голос юный, россыпь звездушек в ночи, тишь земная — не для тебя… Не для тебя! Мчатся саночки, как во обрыв да со крутой горы. Все в тебе — и крик-отчаянье, и страх, и немощь знобкая. Трах, тарарах! Коли жив останешься, то и будет тебе роздых, перевертышек обломанны-ый. Боль в груди — твоя усладушка…»
Хозяйка принесла кофе и ребристую плитку шоколада. Угощала гостью: пожалуйста да пожалуйста, Ева Архиповна. Забылось такое обхождение. «Повезло же моему Гришеньке, дружочку давнему. Его жена — ластёнушка-а. Словечка супротив не вымолвит. Забыта тут Евланьюшка. Но не ей, хохлушечке румяной, затмить божественную Евланьюшку. Я и нож-острач, я и душистая розонька.
Ты скажи-ка, соловей, мал пташечка: чья же песня всех милей? Будь судьбой и ты, звонок небесны-ый, жавороночек: я ли в голосе не подружка вам? А кто мерил мою душеньку? Уголек заложен в ней. Уголек кристальный да черно-бархатный: от малой спички не зажжешь, ему огонь да жар подай. Ой, вы слабые, ой, вы жалкие, спички-спичечки! Непрогорелый уголек болит в груди печально-ой…»
Пьет кофе Евланьюшка да приглядывается. Не спешит с главным. А хорошо живет Григорий! В уютности. И чеканка есть, мода времени. Вышитого много. Орнаменты роскошные. Цветы-цветики, листики резные, изощренные — все тут собралось, как напоказ.
— Сами вышиваем, — заметив, что Евланьюшка рассматривает полоску на столе, сказал Григорий. — Даже я. Очень это успокаивает! А приучила всех Надюша.
— Семушка-то с вами живет? Он… тоже вышивает?
На сером экране телевизора объявилась миловидная женщина и оповестила: транслируется второй тайм футбольного матча между командами ЦСКА и «Динамо». Григорий поднялся и покрутил на телевизоре шишечки. Когда сел, Евланьюшка, думая, что он не расслышал ее вопроса, вновь спросила про Семушку. Но и на этот раз Григорий промолчал.
— Ба-ах, а книжек, книжек! — не огорчилась она неудачей. Всю глухую стену занимали стеллажи. — Ты и стихов, поди, не бросил? Пишешь?
— И глупые стихи-пишу, — охотно отозвался Григорий. — И прозу. Надюша, дай-ка ей мои книжечки… Мне только теперь и писать. Повидал кое-что. Любил, люблю… Рубил лес, плавил металл, дрался с врагами… Бил по ним из пушек.
Надя подала ей две книжки. Не толстые. На одной написано «Стихи. Лирика». На другой: «Наступают сибиряки. Повесть». Вроде горячие угли приняла Евланьюшка. С руки на руку перекладывала книжки. И вздохнула даже: о-ох, думала, умом обносился Гришенька, да обмишулилась. И как она станет читать? Она не сможет читать. Она давно ничего не читает. Раньше люди строили завод. Потом воевали. А чем же они теперь занимаются? Этот вопрос однажды так растревожил ее, что Евланьюшка купила газетку. Но ничего не поняла. Даже про шахты, о которых много слышала от Алешеньки. Не люди, а какие-то ПМК добывают уголь. И расплакалась: как она отстала и потерялась в серой пучине буден! «Затворница я-а-а… Горемычная-а-а…»
Увидев ее замешательство, Григорий сказал:
— Ну, ну! Потом почитаешь. Я их дарю тебе, — да взял и что-то написал на белом нетронутом листочке. Евланьюшка положила книжки на колени: «Ба-ах, да как же? В институт не мог поступить. И вот… стихи да повести печатает…» Но все-таки было приятно получить подарок. Да именной. Надя налила ей еще чашку кофе. И своими «пожалуйста» упросила выпить.
