Гудо и барон миновали городские стены и теперь шли вдоль отводного канала на запад. На широкой поляне уже давно поднялась трава, и над ней узорчато пестрели полевые цветы. Небо было безбрежным в своей прозрачной синеве, и быстрокрылые птицы с радостью купались в ней. Дышалось свободно и легко. И в этой благодати могло показаться, что Господь ненадолго вздремнул и не видит, не слышит своих грешных рабов. Иначе за что же им дарован этот прекрасный день?
А может, и дарован. Дарован за покаянные молитвы и тяжкий труд. Вот, например, эти флагелланты. Они так же трудолюбивы, как и муравьи. И двухмесячный тяжелый труд все еще не убил в них желание и возможность во имя Господа и искупления грехов приносить пользу другим. Для этого они взяли на себя их грехи и их труд.
И все же хорошо, что земляные работы уже почти завершены. Следующую неделю они бы точно не выдержали. Почти все они – кости да кожа. И кожа исполосованная, постоянно сочащаяся сукровицей и гноем. Сколько же мазей и притирок использовал Гудо, чтобы хотя бы ненадолго облегчить их боль! Но, едва подлечившись, эти братья и сестры Христа опять принимались за привычное и подставляли плечи, грудь, спину под рвущие кожу удары плети.
– Вы что, бьете этих людей? Они рабы города? Или пленные, которые не в состоянии заплатить выкуп? – наливаясь краской гнева, спросил молодой рыцарь.
– Ни один житель города или окрестности не прикоснулся к ним и пальцем, – глухо ответил Гудо, делая вид, что не замечает приветствий флагеллантов.
– Ведь они истощены и едва одеты. Где же ваше христианское сострадание? А бюргермейстер здесь бывает? Он что, не христианин?
– Эти люди сами выбрали свой путь. Так они призывают Христа к себе. Хотя, скорее всего, это он призовет их раньше. Город не имеет права вмешиваться в их общинную жизнь. Тем более что-либо указывать. Это их жизнь. Это их воля и назначение.
Гудо остановился и с сожалением посмотрел вниз. Здесь, во рву, на глубине человеческого роста наполняли глинистой землей корзины две совсем еще юные девчушки. Их короткие туники едва держались на костлявых плечах, а в глубоком вырезе вздрагивали острые холмики маленьких грудей.
– Посмотрите на них.
Молодой рыцарь присел и с ужасом уставился на девчушек. Те, почувствовав на себе пристальный взгляд, подняли головы и устало улыбнулись. Потом одна из них пробормотала несколько слов молитвы и они опять взялись за свои лопаты.
– Нет, не она. Пойдем дальше.
Гудо и его бывший молодой хозяин не спеша брели вдоль канала, всякий раз останавливаясь, когда замечали молодую девушку. И с каждым шагом, с каждым неузнанным юным лицом рыцарь становился все угрюмее и молчаливее. Хмель уже давно выветрился из его головы. Да и как он мог удержаться при виде этих изнуренных тяжелой земляной работой тел? Каждый, кто увидел бы эту картину, погрузился бы в печаль, а в его душе поселилась бы жалость к этим несчастным. Но сами люди, которые своим видом могли вызвать слезы даже у тюремщиков, не понимали этого. Они радовались каждому своему усилию, ослаблявшему их тело. Они радовались, что наказывали тело – этот сосуд греха и самый уязвимый для дьявола набор костей и мяса.
Они радовались и постоянно улыбались.
Только от этих неестественных улыбок Гюстеву фон Бирку становилось все тяжелее и тяжелее. И даже больше – они пугали молодого рыцаря. Тем не менее он взял себя в руки и дотерпел до конца, продолжая всматриваться в лица всех молодых девушек, занятых на работах.
– Иммы среди них нет, – с некоторым облегчением вымолвил барон и озадаченно взглянул на палача.
Гудо помрачнел.
– Здесь не все. Есть еще женщины и мужчины. Но супериор Доминик и священник запретили им быть на работах. Их еще не изгнали, но к общим службам они не допускаются.
– И за что они наказаны?
– Свои грехи они же сами и замаливают. Но мне думается, супериор больше жалеет этих людей за их заблуждения, вызванные болезнями. К сожалению, бюргермейстер запретил мне их осматривать. Да и священник против. Пусть так и будет. Главное, что они не переступают черту города. А дальше уже не моя служба.
– И где мы их можем увидеть? – поколебавшись, спросил барон.
– Днем они прячутся по лесу в разных местах. А ночью собираются вместе на общую трапезу и…
– И что? – молодой рыцарь уставился на палача.
– Этого лучше не видеть. – Гудо надвинул на лицо капюшон плаща, в котором он ходил даже в летнюю жару.
– Ты отведешь меня туда. Я желаю убедиться, что моей Иммы среди них нет, – жестко произнес Гюстев фон Бирк и попытался заглянуть под капюшон палача.
Гудо тяжело вздохнул и кивнул.
Венцель Марцел был вне себя от ярости.
