– Готово. – Роуэн выключает воду. Я молчу. Он подходит ближе, появляясь в зеркале, где я безучастно разглядываю изуродованное лицо. – Позову Роуз, она тебе поможет.
– Не надо, – шепчу я. Слезы, как ни пытаюсь их сдержать, набегают на ресницы. – Лучше ты.
На одно бесконечно долгое мгновение Роуэн замирает. Затем подходит ближе и встает за спиной. Он смотрит в зеркало. Взгляд у него такой тяжелый, что чувствуется даже сквозь стекло.
– Ты красивая.
С губ срывается недоверчивая усмешка, больше похожая на всхлип.
– Ага, заметила, – киваю я, не сдержав слез. Знаю, что ничего страшного не случилось. Раны скоро заживут, синяки поблекнут, и я обо всем забуду – разве что стану изредка вспоминать потом и смеяться.
Беда в том, что на душе очень скверно. Может, я попросту устала от долгой дороги, боли и стресса, а может, не смогла принять тот факт, что не такая уж я и железная. Моя слабость видна невооруженным глазом. Всем – и в первую очередь Роуэну.
– Для меня ты красивая… – говорит он, смахивая с моей щеки слезу. Потом бережно проводит пальцем по синяку под глазом. – Очень редкий цвет, нечасто встречается в природе. Приведи хоть один пример.
Он снова гладит мне синяк – так бережно и мягко, что боли я не чувствую. У моего отражения трясутся губы. На глаза накатывают слезы.
– Баклажан. – Голос дрожит. – Самый противный овощ на свете.
Смех Роуэна обжигает мне шею и вызывает волну мурашек.
– Не согласен. Нет ничего хуже сельдерея.
– Баклажаны вечно развариваются в кашу.
– Если правильно готовить – нет. Я знаю один рецепт, тебе понравится.
– У меня лицо багровое. Как член. С логотипом «кархетт» на головке.
Роуэн отводит волосы с моего плеча и нежно целует в щеку, задержавшись губами на коже. Не надо видеть его в зеркале, чтобы чувствовать улыбку.
– Так, давай попробуем снова, – говорит он с ласковой насмешкой в голосе.
Обхватив меня рукой, он расстегивает первую из двух застежек на бандаже. На мой болезненный вздох отвечает еще одним поцелуем.
– Если уж на то пошло, этот цвет не имеет ничего общего с баклажаном. Больше похоже на ежевику. Самые вкусные ягоды на свете… А еще на ирисы. У них необычайно приятный запах… И небо перед рассветом. Самое прекрасное время суток.
Щелкает вторая пряжка. Я закрываю от боли глаза, и Роуэн снимает с моей руки повязку.
– Ты воплощаешь для меня самое лучшее. Неважно, сколько ран у тебя на лице или в сердце.
Открыв глаза, я больше не вижу в зеркале своих ушибов. Ни синяков, ни царапин, ни ссадин. Только ярко-синий мужской взгляд, прикованный к моему лицу, мускулистую руку на талии и пальцы, выводящие узоры по коже.
Я накрываю мужскую ладонь своей, чувствуя на суставах тонкие шрамы. Медленно поднимаю руку Роуэна, жадно вглядываясь при этом ему в лицо и отслеживая малейшие изменения мимики. Кладу его пальцы на верхнюю пуговицу рубашки, а сама провожу ладонью по напряженным мышцам предплечья.
Мы молчим – любые слова будут лишними – и пристально смотрим друг другу в глаза.
Роуэн расстегивает первую пуговицу. Вторую. Третью. Четвертую. Пятая обнажает верхнюю часть живота. Шестая – украшенное цветными камешками колечко в пупке. Расстегивая седьмую и восьмую пуговицу, Роуэн не сводит с меня взгляда. Кусочек голой кожи между полами рубашки блестит в неярком свете.
Пульс стучит как бешеный. Я могла бы увидеть его биение под кожей, если бы отвела взгляд. Но я не хочу отворачиваться.
Пальцы Роуэна смыкаются на подоле рубашки. Он отводит одну полу в сторону, и грудь обдает теплым воздухом. Потом то же самое он проделывает со второй полой. Мы по-прежнему смотрим друг другу в глаза. Я сглатываю и поднимаю брови, и только тогда он опускает взгляд.
– Господи, – выдыхает Роуэн. – Слоан…
На теле у меня множество царапин и синяков, которые за прошедшее время стали темнее и ярче. Роуэн жадно обшаривает взглядом каждый сантиметр моей кожи – словно я редкое, но изрядно помятое сокровище. Скорее всего, он ожидал иного зрелища, не раз представляя меня раздетой. Я тоже, надо признать, о нем фантазировала, но в реальности, в тяжелой тишине, которая повисла в ванной комнате, происходящее чувствуется иначе. Я не думала, что кровь будет так неистово бурлить в венах, а мир съежится до размеров зеркала.
Взгляд Роуэна застывает на моем горле. Темно-синие глаза становятся почти черными; зрачки расползаются, оставляя тонкий цветной ободок по самому краю радужки. Взгляд скользит ниже, по грудине, так медленно и настойчиво, что я чувствую его кожей. Он оглаживает мне ключицы, ползет в сторону и замирает в области сердца. Очерчивает пирсинг из розового золота, опоясывающий торчащий сосок. По рукам поднимаются мурашки, и я вздрагиваю, потому что мужской взгляд мечется в другую сторону, где в правой груди торчит такое же колечко.
– На что засмотрелся, красавчик? – шепчу я.
– Господи… – с явным мучением выговаривает Роуэн. – Господи, Слоан. Ты просто…
