Когда колебания и намеки мадам де Вигонрен собрались в голове Антуана Мешо в единое целое, тот застыл в полнейшем изумлении. Доктор наконец понял, что имела в виду его собеседница. Он снова спросил:
– Мадам, вы подозреваете, что… кто-то давал Гийому некий яд, вызывающий симптомы желудочной лихорадки, причем достаточно маленькими дозами, чтобы вызвать у него болезнь, не рискуя при этом убить, как его отца и деда?
Ответом ему было еле слышное «да».
– Боже милостивый! Мадам… такое обвинение… такое серьезное… Это же непростительное злодеяние! Но кто же?
Голос баронессы-матери внезапно стал твердым и резким, будто остро заточенное лезвие. Она ответила, четко выделяя каждое стово:
– А кому выгодно то, что случилось с моим супругом и моим сыном? Кто сразу же унаследует титул и состояние?
– Молодой барон Гийом? Но ему же всего пять лет!
– Мне известен возраст моего внука, мессир доктор. Но до совершеннолетия опекуном будет его мать.
– Мадам Маот? – прошептал доктор, ошеломленный таким обвинением.
– А кто еще? Правда, моя уверенность еще не полная. Между тем Агнес беспокоится за своего сына Этьена и ожидает самого худшего. Пока не вернется мой зять Эсташ, я буду присматривать за ним и за Гийомом. Как вы поняли, я имею в виду Маот; чтобы нанести вред моим потомкам, ей придется перешагнуть через мой труп. Я в этом поклялась, и я вовсе не обделена смелостью. Если понадобится разорвать на части это чудовище, прикидывающееся женщиной, я без колебаний сделаю это.
В этом доктор не сомневался. И тем не менее его обеспокоила яростная решимость, которая читалась на суровом лице баронессы-матери.
– Мадам, со всем моим почтением, поймите, речь идет об ужаснейшем обвинении. Не следует верить порывам, порожденным вспыльчивостью, и предположениям. Наконец, должны быть веские доказательства – например, найденный яд или неопровержимые письменные свидетельства. Ну не знаю, что еще… Я заклинаю вас дождаться возвращения вашего зятя, мессира Эсташа де Маленье, и не бросаться очертя голову в дело, которое для всех может обернуться катастрофой.
Немного подумав, баронесса снова заговорила:
– Согласна, ваши советы разумны и полны доброты. И все же если когда-нибудь она попытается совершить это неслыханное… клянусь пред Господом Богом, что убью ее своими руками. А сейчас нам нужно будет с милым видом – и следя за каждым своим движением – постараться отыскать те самые доводы, о которых вы упоминали.
– Мадам, позвольте поблагодарить вас за ваше благоразумие, – заявил Антуан Мешо, немного успокоившись.
– До свидания, мессир доктор.
Исполнитель Высокого Правосудия доложил о себе в гостинице, занятой заместителем бальи Беллема, воспользовавшись своим настоящим именем и объяснив привратнику, что Бенуа Ламбер посылал за ним курьера.
Несколькими мгновениями спустя месье Ламбер – первый секретарь бальи, низенький лысый и безбородый толстяк, которого Ардуин хорошо знал, внезапно выбежал из кабинета и помчался к нему, на бегу выпалив скороговоркой:
– А, мессир! Однако же не слишком рано, не слишком рано…
Внимательно посмотрев на его городской костюм, где на рукаве не было изображения плахи, он продолжил, и в голосе его звучало негодование:
– Но… вы что, не готовы? И, наконец… где ваши отличительные знаки?
– Сегодня мне было бы неуместно выставлять их напоказ, – саркастически произнес Ардуин.
– Как… неуместно? Но… вы же обязаны! – возразил совершенно шокированный собеседник.
– Именно так, мой дорогой Ламбер, именно так. Зато я вовсе не обязан и замещать как вашего Марселя Вуазена, известного под именем Собакоубийцы, замечательного исполнителя, который скончался прошлой весной от желудочной лихорадки, так и его десятилетнего старшего сына, у которого, по словам его матери, никогда не будет такой же верной руки. А что делать?
Услышав это, Бенуа Ламбер почувствовал, что вступил на скользкую почву и это может обернуться для него неприятными последствиями. Хорошие палачи не торопятся на службу. Он продолжил, несколько сбавив тон:
– Э… Ладно-ладно… В конце концов, что такое одежда, всего лишь кусок ткани… и к тому же такой некрасивой! Да-да, все правильно! Какая все это ерунда, правда ведь? Мы вас очень ценим. И доказательством этого служит ваше двойное жалованье…
– Да, верно, – согласился Ардуин, который никогда не выставлял напоказ свое огромное состояние и высокое положение, за исключением разве что тех немногих случаев, когда требовалось прижигать каленым железом, ломать ноги, обезглавливать или вешать. – Во всяком случае, я охотно признаю, что работать в ваших стенах мне в тягость. По сути дела, я не обвиняю и не собираю доказательства вины. Мне приказывают мучить и убивать. Это утомительно и мало располагает к тому, чтобы вкладывать в работу душу! Я даже колебался перед тем…
Венель-младший искал подходящие слова. Перед вышестоящими требовалось быть почтительным. Но вдруг его охватило неодолимое желание говорить дерзости. Легким небрежным тоном он закончил свою речь:
