Боже мой! Эстревер перестал ходить вокруг да около. Все это не внушало доверия Арно де Тизану. Другими словами, старший бальи знал, кто убийца. Тотчас же у него возникла другая, еще более возмутительная мысль. А вдруг речь идет о его человеке, причем не о каком-нибудь проклятом выродке, а о человеке, которому платят за то, что он истязает, насилует и убивает детей, чтобы потом можно было обвинить де Тре в угоду его высочеству де Валуа? Эта мысль была настолько потрясающей и настолько недопустимой, что Тизан даже опустил глаза.
Решение было принято моментально, на одном дыхании. Он никогда не обесчестит себя такой низостью. Но в ответ де Тизан произнес с легкостью, поразившей его самого:
– Да, верно, отталкивающие наклонности… Я более пристально поинтересуюсь этим предметом.
– Обещаете? – настаивал Эстревер с облегчением, которое буквально бросалось в глаза.
– Без тени сомнения, мессир. Мы не можем позволить, чтобы этот позор пал на нас. Даже крестьяне запрезирают нас с полным правом, если мы не положим конец этим гнусным бесчеловечным деяниям.
– Хорошо. Просто прекрасно, – одобрительно заметил Эстревер. – До встречи… полагаю, до очень скорой. Надеюсь, тогда вы принесете мне весть о завершении этого крайне неприятного дела.
Старший бальи шпаги снова уселся в седло и пустил лошадь галопом. Оставшись один, Арно де Тизан сделал несколько глубоких вдохов, вбирая в себя влажный прохладный воздух и стараясь избавиться от тошноты, которая подкатывала прямо к горлу.
Что же делать? Он не мог резко порвать отношения с могущественным Аделином д’Эстревером. Последствия такого бунта оказались бы для него более чем плачевны. С другой стороны, он никогда не станет участником подобной низости. Помощник бальи подумал испросить аудиенции у мадам Констанс де Госбер, но времени катастрофически не хватало. И потом, что ей сказать?
Предупредить Ги де Тре? Но нечто противоположное он говорил Ардуину Венелю-младшему, который, должно быть, уже встретился с бальи Ножана…
Надо как следует обо всем поразмыслить: малейший неверный шаг может оказаться роковым и стоить ему должности, репутации, а возможно, и самой жизни.
Между Беатрис де Вигонрен и ее дочерью Агнес установилось согласие, как между двумя заговорщицами. Обе не спускали глаз с Маот; даже муха – и та не пролетела бы незамеченной в ее покои.
Их объединяло беспокойство и страх, как бы кто из них не оказался застигнут в таком деликатном положении.
– И все же, дорогая матушка, со всем моим почтением, позвольте не согласиться с вами. Если меня обнаружат, я всегда могу сказать, что искала в комнате своей свояченицы бант или булавку для волос, – заявила Агнес.
– А я всегда могу напомнить, что здесь я у себя дома и могу заходить, куда мне угодно, чтобы проверить, к примеру, натерта ли воском мебель, вычищен ли камин… предлогов можно найти сколько угодно. Прошу вас, душенька, не настаивайте. Лучше будьте моей разумной сообщницей и озаботьтесь тем, чтобы увести Маот с сыном на длительную прогулку подышать свежим воздухом[187]. Скажите, что они выглядят изможденными и бледными. Покажите им, какая вы заботливая тетушка и свояченица.
– Для вашего удобства, матушка, – наконец согласилась молодая женщина.
Беатрис де Вигонрен заняла место в углу, у одного из застекленных окон библиотеки, и замерла в ожидании. Наконец она увидела, как ее дочь выходит с Маот и Гийомом, которого та ведет за руку. Ей показалось, что две женщины о чем-то беседуют, часто смеясь. Быстрым шагом трое удалились от замка. Прекрасно. Беатрис устремилась в атаку.
С некоторых пор в ней поселился холодный гнев. Воспоминания, казалось бы, совершенно похороненные в глубинах памяти, ожили с новой силой. Франсуа возвращается ночью, покрытый кровью и свежими ранами. Скверная встреча с дорожными грабителями, а его сопровождал всего один слуга, вооруженный лишь палкой. Обезумев от ужаса, она стала перевязывать его раны, суетиться, засыпала его вопросами. Франсуа ответил парой коротких фраз:
– Успокойтесь, душенька. Либо мы их, либо они нас. Из двух зол я выбрал наименьшее.
Она тоже тогда высказалась за наименьшее зло.
