Меня начала поддерживать и русская зарубежная православная церковь. Мне присылали бандероли, письма. В одном я прочитал слова, которые запомнил на всю жизнь: «Воспрянь духом и, если ты неверующий, все равно вспоминай Бога. Все сложится у тебя, как ты наметил сам!» Потом последовали поздравления с Рождеством, Пасхой. По радующим глаз красочным посланиям он изучил церковные праздники.
Прапорщик был потрясён. Неужто кого-то там, за тысячами миль от Африки, волнует его участь. Невероятно!
Еженедельно к нему приходил капеллан в майорской форме (на территории тюрьмы располагалась церковь). Общались на португальском. Во время первого посещения капеллан поинтересовался, верит ли он в Господа и в чём нуждается. В следующий раз принес на русском языке Новый и Ветхий заветы. «Коммунист, крепись, вернешься на родину, раз не хочешь остаться у нас».
Молиться, впрочем, не заставлял и в душу особо не лез.
– Чем вы занимались в тюрьме?
– Книги читал. Библию. Проштудировал «Войну и мир» Толстого, почти всего Солженицына, Георгия Маркова… Красный Крест такие книги присылал. Потом и телевизор мне поставили.
– Вы работали?
– Нет, хотя мне предлагали неоднократно. Даже просили.
Ведь они захватили много наших машин, а разобраться в них не могли. Но я отказывался хоть как-то помогать им.
– Предлагали вам перейти на их сторону?
– Предлагали попросить политического убежища, рисовали райскую жизнь… Крутили видеокассеты про счастливую судьбу одного бывшего «нашего». Но я не согласился. Родина – это для меня не пустой звук.
– А если бы Красный Крест вас не нашел?
– Это было бы ужасно. Ведь суд ЮАР приговорил меня к ста годам. Потом скостили пятьдесят. Но и это немало, не правда ли?
Плен закончился неожиданно и как-то очень обыденно. Однажды утром ему велели одеться: синий комбинезон, туфли. Сегодня состоится суд, объявили по дороге, ты убивал военнослужащих ЮАР, на месте боя насчитали порядочно трупов.
Миновали деревянные бараки, замелькали такие же, только кирпичные, свернули к серому прямоугольному зданию. Охрана, переводчики. Больше никого. Все закрыто, закупорено наглухо.
Окон нет, свет поддерживается искусственно.
Весь «суд» длился двадцать минут. Ему сказали: ты бандит. Судили не только за убийства, за применение оружия, за сопротивление при задержании. По совокупности преступлений вынесли приговор: 100 лет каторги.
Своеобразные, однако, в ЮАР законы. Приняли во внимание, что убиты его жена, сослуживцы, скинули 50 лет. Пестрецов поклонился шутливо: мерси.
Впрочем, возможен компромисс. Он – разъяснили – отказывается возвращаться в Россию, а ему даруют свободу. Сейчас же. Пусть выбирает.
Он выбрал.
Военно-транспортный самолет перенес пленного на самый юг страны, в Кейптаун. В газетах Пестрецов вычитал, что в нейтральных водах появился наш военный корабль «Казбек». Не за ним ли? Юаровцы отреагировали моментально, упрятали в подземную тюрьму. Разумеется, на «Казбеке» не слыхали о прапорщике. Корабль заправился и ушел.
Пятьдесят лет одиночества!
Работать не заставляли – не положено. Гулять выводили. На улице – зелень, цветы круглый год.
Через год прапорщику принесли радиоприемник, поставили видео. Камеру не закрывали. Он терялся в догадках. Неспроста все это. Неужели, несмотря на фантастический срок, освобождение не за горами?
– Чутье не обмануло. Вас обменяли… Помните тот день?
– Конечно, помню. Двадцатое ноября восемьдесят второго года…
А через неделю я уже был в России.
Пестрецова обменяли на захваченного кубинцами американского лётчика. Юаровцы признавали только обмен. Раненых меняли на раненых, мёртвых – на мёртвых.
Обмен и вылет в столицу Замбии планировался в конце сентября.
Сорвалось.
В октябре – тоже.
Причины не назывались. Прошли ноябрьские праздники, а там – скорбное известие из Москвы: умер генсек. Было не до Пестрецова.
И вот наконец-то! С американским пилотом они встретились лицом к лицу – точь-в точь как в кинофильме «Мёртвый сезон».
Перед этим Николая проинструктировали: вы должны друг другу пожать руки. Пестрецов вскипел, сказал как отрезал: «Убийце руки не подам!». Так и прошагал мимо молча, смерив «обменную половину» испепеляющим взглядом.
– Как вас встретили дома? Может быть, наградили?
– Ничем меня не наградили. Но на работу назад, на ту же самую (командиром ремонтного взвода) и в ту же часть, приняли.
Год посчитали за три, выдали удостоверение участника войны. Вот и всё.
Какой психолог сумел бы поставить ему диагноз? Хоть и взял под начало подразделение, но не до службы было Пестрецову.
Страшное, труднообъяснимое состояние – подавленность, неоправданная раздражительность, стремление уединиться – охватило его.
Разговорить его никому не удавалось. Он старался меньше показываться на людях. Одиночество – тоже своеобразный плен.
Ни семьи, ни детей. Пусто.
Подал рапорт: «Прошу направить для оказания интернациональной помощи в Афганистан…» Мстить хотелось, безразлично кому, лишь бы мстить. Тогда полегчает.
Ему дали от ворот поворот. Года не прошло, как вернулся, куда опять лезешь?
