Она показывала на живых примерах. На тех, какие не скоро осыпаются песком ветхой памяти на дно души дабы истлеть. И говорила, обманув очередную девицу, ибо все, как одна, от нее уходили зареванными:
- Солнце встаёт и садится, чтобы выглянуть снова. Люди рождаются на свет, да умирают. Богатым интересно про своё богатство, а бедным про их бедность, и в том беда вся. Никого не интересуешь ни ты, ни твоя мудрость, ни правда. Они приходят, чтобы услышать то, что уже знают. Потому что идиоты и простаки, и к таким у нас нет жалости, помни.
Она говорила:
- Ты родился гадким, Хаджи. И среди гадких. Когда сделается плохо, вспоминай, что попадешь в ад и то, что есть у тебя сейчас - единственная отрада. Поэтому не позволяй никому, ни единой душе убить тебя или отнять то, что ты имеешь. Цыган живет лишь один раз на свете.
Когда мне приходилось защищать ее перед кем-то в ущерб себе, она била меня, но так и не сумела отучить. Это вызывало в ней серьезное беспокойство. Как и то, что я любил ее. Но не за что-то и даже не "просто так", а лишь потому, что я был рожден с дефектом - мне непременно требовалось любить, иначе я утоплюсь. Я тратил время детской нежности и ошметки благородства, которому научился на грязных страницах второсортных книжонок, на существо, отчаянно пытавшееся меня отучить от подобных замашек. Но книги со своими эфемерными словами и хрупким пергаментом оказались сильнее палки. Я понял это рано и лишь потому не сделался зверем. Мне говорили, что я отстал в развитии. Я вежливо перефразировал эпитет "полоумный", который слышал в свой адрес много чаще собственного имени.
Зима крепко схватилась за наш табор. Дела шли из рук вон плохо, и ненужные побрякушки висели дома, а на концертах мы получали совсем мало. Бабушка болела. Мне завидовали остальные дети. С ее смертью я отчасти сделаюсь свободен.
- Ну, что подохла старая? - спрашивали меня коршунята. Будучи вспыльчив сверх меры, я разговоры на такие темы оканчивал драками. А так как я имел славу "полоумного", со мной не у всех появлялась охота связываться.
Бабушка и впрямь умирала, страх перед этим временами становился почти животным. Не станет того, кого я могу любить. Я сделаюсь совершенно мертв. Но тогда я не мог подобрать для себя эти слова, а лишь жил единым, непреходящим ужасом.
Я просто не знал большего кошмара, чем ее смерть, но, оказывается, ошибался. Есть кое-что больнее, страшнее.
Хорошо помню этот издевательски солнечный день. В сумраке нашей палатки я часто ловил на себе властный, мрачный взгляд человека, невероятно во мне разочарованного. Она умирала, говоря, что я бесполезен, глуп. Кляла всеми словами мою мать, говоря, что лучше бы та родила от цыгана, а не от "этого музыкантишки". Я был невозмутим, терпел и зажимал ладонями уши.
В какой-то момент я тоскливо выглянул из нашего убежища на улицу просто из детского любопытства. Первое, что увидел, было чьё-то гладко выбритое, чистое лицо, украшенное одними лишь ровно подстриженными усами. Невысокий и будто бы ссохшийся, но крепкий пожилой человек, чьи уверенные движения выдавали сильную натуру рыскал метким взором охотника по толпе. Его телосложение свидетельствовало о частых физических нагрузках.
В это время наше большое и дикое сообщество как раз готовилось к отъезду. Следовало найти иное место для стоянки и заработка.
Я взволнованно наблюдал за незнакомцем. К нам редко заявлялась птица его полета, и я хотел посмотреть, кто за него возьмется.
В эту секунду бабушка, закашлявшись, приоткрыла глаза. Воспаленные уголья блестели с красноватым огоньком, и из глубины повозки она напоминала небольшую гору из-за кучи тонких одеял и платков, которыми я укрыл ее.
При взгляде на ее маленькое, птичье лицо у меня мелькнула отчаянная мысль, которую я ранее даже не допускал к себе в голову. Я увидел приметные на солнце золотые часы господина. Единственная причина, по которой меня не избили до смерти из-за моих отказов воровать, был мой талант музыканта. Я обладал трогательно-смазливой внешностью для мальчика, мое лицо берегли берегли, а юные дамы, услышав, как я играю на скрипке, улыбались и называли маленьким пажом. В общем, я приносил доход и без воровства.
Бабушка взрастила во мне гордость и беспощадность, но в сочетании с книжным воспитанием появилось достоинство, и это смотрелось глупо, учитывая, что я бродяга. Я не смеялся над калеками, не воровал и отказывался убивать. С таким раскладом мне в любом случае долго не жить.
Но... конкретно в эту секунду я моментально вспомнил парочку трюков, которым обучился.
Медленно вышел из кибитки и шустро смешался с остальными людьми на улице, наблюдая за богатым господином, что разговаривал с какой-то гадалкой из наших. Мне сразу не понравился его внимательный и цепкий взгляд человека умного и проницательного. Закралось впечатление, что это не мы - хищные вороны, а он. И мы - добыча. Бежать, бежать, бежать - велел мне инстинкт.
