Логично предположить, что преуспевание на этом поприще сопутствовало наиболее отъявленным садистам. В такое русло рассуждений в общем–то укладывается пример «от обратного» — история с В. Н. Васильевым, чекистом, который упоминается в главе «Путь наверх» как заместитель начальника райотдела НКВД в Гаграх, подавший начальству рапорт о бесчеловечных злодеяниях Рухадзе. Когда С. А. Гоглидзе ознакомился с рапортом, он вызвал Васильева и спросил: «Вы что, хотите прогуляться в лагерь?» Вопрос наркома был риторическим — как видно из протокола его допроса, Гоглидзе нашел, что своим гнилым либерализмом Васильев мешает бескомпромиссной борьбе с врагами народа. Васильева выгнали с работы и исключили из партии с формулировкой «за клевету на органы НКВД». По тем временам это являлось не только волчьим билетом, но и прелюдией к аресту.
Арест, однако, не состоялся — бюро Орджони- кидзевского РК КП(б) Грузии отменило решение парткома НКВД, объявив Васильеву строгий выговор с той же убийственной формулировкой, а год спустя его после долгих мытарств восстановили в органах и направили в Тамбов на должность начальника контрразведывательного отдела областного управления НКВД. В годы войны Васильев служил заместителем начальника особого отдела в 54 и 55 армиях на Ленинградском и Волховском фронтах, а в мирное время использовался на руководящей работе в территориальных органах госбезопасности Литвы и Башкирии.
Выходит, не так страшен черт, как его малюют? Не торопитесь с выводами. То, что Васильева не прикончили выстрелом в затылок и не отправили в места не столь отдаленные, объясняется исключительно удачным стечением обстоятельств. «Меня бы никогда не восстановили в партии, — впоследствии писал Васильев, — если бы не состоялось известное решение ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 октября 1938 года о перегибах в следственной работе органов НКВД». Так что, не улыбнись ему судьба, Васильев, безусловно, разделил бы участь многих тысяч чекистов, которые в той или иной форме восставали против произвола, бывшего — им, думаю, не довелось понять это до конца — неотъемлемой чертой, органическим свойством сталинской диктатуры.
Однако служебный путь Цветаева, Жулидова и им подобных показывает, что одного ревностного изуверства еще не было достаточно для заметной карьеры. Возможно, требовался еще и гибкий ум? Известно ведь, что Сталин к числу глупцов не принадлежал и глупцов не жаловал. А между тем Рухадзе и Рюмин умом не блистали, натурами были духовно ограниченными, о чем свидетельствуют и приведенные автором штрихи их личной жизни. Изложенные факты совпадают с документальными первоисточниками вплоть до мелочей вроде той, чем закусывал Рюмин, находясь в гостях у гражданки П. В описании личностей К. Столяров не сгустил краски, как это нередко бывает у пишущих на подобные темы. Ведь естественное неприятие подлости зачастую приводит к черно–белому изображению палачей и жертв, а значит, и к невольному прегрешению против истины. Здесь автор поступил иначе — ограничил палитру для наброска портретов сугубо следственными материалами и даже внутренние монологи Рюмина реконструировал из его собственных писем, отправленных или задержанных жалоб. Так что в оценке Рухадзе и Рюмина я всецело согласен с автором.
Благодаря чему эти ничтожества все–таки выплыли на поверхность? Каково здесь соотношение случайного и закономерного?
Думаю, что не ошибусь, если скажу: на месте Рюмина и Рухадзе, разумеется, могли быть люди с другими фамилиями и биографиями, но непременно со сходными качествами. Дело в том, что основатели казарменного социализма расчетливо подбирали руководящий состав органов госбезопасности из числа лиц безраздельно преданных, готовых буквально на все ради карьеры, орденов, званий и даже хозяйской похвалы. А в какой мере умен и сведущ тот или иной работник — это считалось второстепенным. Нужны были и умные, но, как показала практика, успешно продвигались по службе большей частью негодяи и конформисты, в то время как честным чекистам выпадала иная, зачастую трагическая участь. По–другому не могло быть: сталинизм культивировал в людях не самостоятельность мышления, а приверженность догмам и безропотную исполнительность. Для выбора идей достаточно было Вождя и его близкого окружения.
Обслуживание не реальных потребностей страны, а идей рано или поздно превращало исполнителей в людей, заведомо обреченных. Понимал, к примеру, тот же Рухадзе мифичность будто бы разоблаченных шпионских организаций. Но результативное «выявление» турецких шпионов и эмиссаров повлекло указание Инстанции об активизации закордонной работы против соответствующих центров. А если их не оказывалось? Откуда брать доказательства разгрома вражеских гнезд? Снова из досягаемого окружения или из собственной же закордонной агентуры. Возможно, в этой логике кроется одна из причин уничтожения многих из вернувшихся на родину советских разведчиков. Их трагедия призвана была подтвердить чей–то вымысел либо устранить свидетельства провала предшествующего несостоятельного замысла.
