Наше войско смели, как горстку пыли. Аргалид разорил пригороды, обступил город, и его кулеврины били по улицам и домам крепости навесным огнем. Снаряды у него были какие-то необычные: строение не разваливалось, а обрушивалось внутрь, в подвал, раздавливая и сжигая тех, кто в нем укрылся. Так, в первые же дни, погибла семья Вулфа. Некого мне стало хранить и оберегать… Не будет над могилой Вулфа узорного креста. И рода его в этой земле не будет.
Мельком я видел Яхью, в кольчуге, но без шлема. Лицо осунулось и как бы сгорело изнутри. Он подозвал меня:
— Хорошо, что Мариам в Гэдойне. Сунуться туда Эйт не посмеет, — сказал он вместо приветствия.
— А сам Гэдойн не придет на помощь?
— Не затевать же ему войну, по сути дела, с шахом, кэп Френсис! Здесь я, и это мое дело: улаживать отношения с отцовым вассалом. Если бы нам продержаться сколько-нисколько, пока отец или кто бы то ни было… Но ведь Аргалиду и не нужно штурмовать нас или брать измором. Достаточно немного пострелять! И еще. Умелые головорезы вашего названного брата легко перебираются ночью через стены и режут людей как баранов. Часовые боятся заступать на пост. Обыватели близки к бунту. И многие опять вспоминают, что этот, снаружи, — законный их владелец. А я не могу дольше губить людей во имя принципа, как может он. Поэтому он в выигрыше.
Я ответил:
— Всю жизнь мне было мало проку от моего мистического побратимства, наместник.
Ибо я прекрасно знал, куда он клонит.
Нас, жителей, выгоняли разгребать завалы и вытаскивать изувеченные, обгорелые тела взрослых и трупики детей. Чинить пробитые ядрами городские стены и подгонять друг к другу камни, чтобы они плотнее ложились в брешь. Так я вновь взял в руки тесло — и весь гнев, и скорбь, и ужас вкладывал в работу. Идрис — дьявол во плоти. Идрис — совратитель ины Франки. Идрис — Иблис. Идрис — Ирбис, хищный зверь. Но всё было обречено, всё напрасно, и моя злоба на него — тоже.
Днями я работал, ночью, кое-как проглотив сухой кусок, валился на матрас в подвальной каморе, единственном, что уцелело от дома моего брата Вулфа. Железная кованая дверь надежно закладывалась изнутри щеколдой: помимо гябров и под их прикрытием действовали свои, дивэйнские грабители.
В ту последнюю ночь люди Идриса тоже посетили город.
… Я проснулся оттого, что мне охватили ладонью рот и с силой встряхнули за плечи. Около моего ложа стояло двое: некто с головой, обмотанной черным шарфом по самые глаза, и с фонарем в руке, и… он, тот, кто приходит по ночам, как вор!
— Успокойся, побратим. Я не хочу тебе дурного, но мне надо сказать тебе несколько слов. Возьми свой нож назад, если тебе угодно.
Я сел, выпроставшись из чужих объятий. Третий человек отошел от матраса, бросив мне на одеяло кинжал, вынутый ранее из-под моего изголовья. Теперь я мог разглядеть и его: прядь, выбившаяся из-под обвязки на лоб, была светлой.
— Слушай, брат. Меня не устраивала ваша гэдойнская кормушка для богатых и тупой рай для бедняков. То, что было вначале у Эйтеля, нравилось мне куда больше — чистая жизнь в труде и молитве, как завещали нам праведные халифы. Но здесь, под стенами, куда я пришел по доброй воле и повинуясь разуму… Я не хочу того, к чему понуждают меня и моих стратенов, и кое-кто из них не хочет тоже. Мы знаем, как убрать отсюда Эйтеля. Если ты проводишь меня к наместнику…
Я перебил его. Яхья никогда ко мне особо не благоволил (почему — понятно: из-за госпожи). А теперь, когда я отказал ему в чем-то для меня не вполне ясном, — тем более. Заявись я ночью к нему с этакой черномордой свитой — повяжут без дальних размышлений. И разве я сам могу доверять ему, Идрису?
Изложил я это, понятно, чуть деликатней. Он печально улыбнулся в ответ.
— Я это заслужил. Вот что: скажи ему, пусть он не торопится выбрасывать белый флаг, а подождет хотя бы дня три.
Я саркастически заметил, что уж этой ночью мы вряд ли вывесим простынку — в темноте ее некому увидеть. А за утро не поручусь.
— Тогда придется делать сейчас. А ты, брат, пойдешь с нами, чтобы говорить тайные слова: мы больше не хотим рисковать. Так надо, и не заставляй меня грозить тебе силой!
Откуда-то он знал, что мне ведом пароль этой ночи: я должен был выйти с похоронной командой часа через два, в самую глухую пору, чтобы не увеличивать боязнь мирного населения… Мною овладела непонятная апатия. Ничего почти не соображая, я поднялся, поправил одежду (я так и спал в ней) и вышел за ними через дверь со сквозной дырой в косяке и аккуратно распиленной щеколдой.
Как удалось Идрису — не знаю, но на улицах нас не задержал никто. И прекрасно: я боялся, что не сумею ответить «друг» на вопрос «Кто идет?».
У стены один из них чуть слышно засвистел, и оттуда выкинули узловатый канат.
— Ступай вперед, брат. Ты моряк и сумеешь.
— Зачем я тебе? Отпусти!
— Тогда ты никогда не узнаешь, что мы задумали для спасения твоего города, потому что без тебя оно не состоится.