Неужели именно это предопределил господь рабу своему Эйтелю: на своем примере показать безысходность своего пути и навеки примирить всех чужестранцев с динанской землей?
Всё, что попало в круг бедствия, почернело и пахло жирным и едким. Люди, кони и оружие едва угадывались в головнях и бесформенных сгустках металла. Мы и не пытались захоронить их как подобает: что могли, сгребли в жерло, иное засыпали землей, и трое пасторов прочли молитву над свежим курганом.
— Деревьев жалко, здесь же корабельная роща стояла, — вздохнул кто-то вместо напутствия.
Идрис все эти дни был не в себе: нездоровье его усугубилось. Одно время он не слышал вообще ничего и лежал пластом. За ним ходили, как за младенцем, и кормили жидким отваром, потому что обычная человеческая еда в нем не удерживалась. Позже он стал понемногу оправляться, но близость смерти отпечаталась на нем неизгладимо. Внешне он мало изменился, только волосы на голове и бороде поседели гуще и лицо осунулось, но нечто разладилось в тончайших связях его души с миром.
— Я не могу больше быть доманом Зеркала, побратим, — сказал он как-то. — Меня не станут бояться.
Насчет последнего — не знаю. Бояться и его, и меня стали куда больше: даже Яхья. Наконец, Идрис почувствовал себя в силах ехать верхом, и мы смогли покинуть Дивэйн — сушей и на смирных конях: морской качки он бы не вынес.
Только во время долгого пути в Гэдойн выветрился у нас из ноздрей запах горелой плоти и перестал во сне уносить в безмерные дали гул гремучего воздуха, сжигающего все дотла. А вокруг сияло иное пламя, бесконечное и животворное: была в разгаре осень. И снова сентябрь был богат теплом, и янтарным солнцем, и багрянцем плодов и ягод.
Я вступил в Гэдойн, точно в знакомую с детства реку, забыв о том, что и в обычную воду нельзя войти дважды. То был уже иной город, не тот, в которой я мечтал остаться «надолго, навсегда». Наслышавшись сплетен о дивэйнском светопреставлении, гэдойнцы ожесточились и потеряли остатки былого благодушия. «Мало того, что нас ограбили и едва не сожгли на пару с Дивэйном, — говорили вслух и шушукались по закоулкам, — так еще, как и Дивэйн, под гябрского ублюдка норовят захомутать». Моя прежняя хозяйка с трудом и лишь по старой памяти согласилась принять меня к себе на квартиры: боюсь, ей мерещились рожки на моей тени или крылья летучей мыши за спиной.
Впрочем, я и не докучал ей своим обществом. Как и раньше, я ходил промеж двух государей (третий, отец Леонар, разъезжал по своим епархиям и усиленно вербовал новую паству). Дело это было для меня чреватое: в городе было неспокойно. Днем расхаживали по улицам некие молодчики в темном грубошерстном сукне и с топориками, подвешенными к поясу на петле — это вошло в моду после победы при Авларе, добытой стараниями «лесовиков». Были они явно, впрочем, не лесного корня, а из горожан и какого-то непонятного вероисповедания. Ночью католики учтиво резали пуритан, вымещая на них свой испуг перед покойным Эйтом, пуритане же оголтело защищались от католиков, их жен и малых детей.
Мирились все только затем, чтобы громить евреев. Почему иудейские юноши лишь защищали своих соплеменников, а не шли на христиан походом — не знаю. Кое-кого из них я мог оценить по достоинству во время прошлой кампании, позже герцог Даниэль охотно пополнял ими свою гвардию.
Самого герцога я заставал редко. Он был весь в хлопотах, и отнюдь не торговых: с небольшой охраной разъезжал повсюду, беседовал со своими сторонниками, умиротворял противников. Но то, что он тушил в одном месте, вспыхивало в другом, то, что он выпалывал — прорастало. Как известно, чиненое легко рвется, хотя зачастую не там, где поставлена заплата.
А в доме ины Франки, вокруг которого стояла двойная цепь ее охранников, было тихо, как на дне озера. В мыслях моих навечно запечатлелась картина: две женщины в широких светлых платьях сидят у распахнутого окна «музыкальной табакерки» и шьют, а палая листва влетает внутрь и, чуть покачиваясь, устилает вощеный паркет.
Удержать на цепи известного рода толки было невозможно, тем более когда Идрис поселился в своих старых комнатах рядом с «шахматным» залом. Зачем Франка ему позволила, будто нарочно искушая судьбу? Однако мне, когда я попробовал было вмешаться, сказали:
— Значит, тезка, вы тоже думаете, как все?
Я не посмел ответить.
— Ну, а тогда пусть я десять раз поклянусь, что мое дитя от Даниэля, а Идрис десять раз отречется от него — всё это будет напрасным колебанием воздуха!
Первой разрешилась от бремени Мариам. Ее Яхья, однако, не приехал поглядеть на первенца самолично. Умирал Саир-шах, и заботы государственного мужа вынудили его пренебречь тем, что он счастливый отец. Были присланы подарки: широкая колыбель из душистого можжевелового дерева, обложенная серебром, пуховые одеяльца, батистовые простынки, рубашечки и чепчики, игрушки из затвердевшего сока гевеи… Хватило бы на двойню.