Я вдыхаю стойкий аромат подъездной мочи и, глядя на все эти вещи, думаю о том, что в этой системе обе стороны стоят друг друга. Просто изготовление мумий насекомых и предметов ритуальных культов карибских шаманов требует более гибкого сознания, чем собирание однотипных пуговиц. И возможно, пережившие манифестный психоз более счастливы, чем мы – те, кого он ожидает.
…Поднимаюсь по ступенькам к массивной двери с приклеенным принтерным листом «Отделение принудительного лечения», достаю рельефную пирамиду – ключ. Вот оно, королевство, где началась и закончилась эта история. Добро пожаловать.
Палата № 6
F20-F29
F22.01
(МКБ-10)
При входе в отделение меня, как всегда, окатила волна звуков. Будто накрыло огромным валом с гребнем мелкого пластикового мусора. Вопли больных, ругань санитаров, хлопки в ладоши, причитания медсестер – всё это встречало меня каждый день на протяжении четырех лет работы психиатром в отделении. Полтора из них, что прошли в качестве заведующего, только усилили какофонию.
– Григорий Олегович, здравствуйте!
– Здравствуйте, Григорий Олегович.
– Здрав…
– Мое почтение…
– Здр…
– Снимаю шляпу.
– З…
Я закружился в круговерти пациентов. Они тянули ко мне свои руки, что-то спрашивали…
– Григорий Олегович, замените вечерний аминазин на хлорпротиксен. У меня давление или рак. Каждое утро кровь в соплях.
– За решеткой вентиляции в палате спрятана серебряная корона, я…
– Меня Ирина Евгеньевна вчера за член схватила.
– Григорий Олегович, ну походатайствуйте на суде…
У больных до восьми утра завтрак и гигиенические процедуры, поэтому палаты открыты. Из-за того, что я старался попадать на работу раньше официального ее начала, я всегда вливался в эту праздничную феерию и, прежде чем добирался до кабинета, успевал услышать все актуальные новости. Социальное познание при шизофрении раньше вызывало во мне отклик в виде мурашек по спине, но теперь это стало обыденным, и я старался быстрее протолкнуться сквозь толпу в свой кабинет.
– За корону-то выпишите меня? – спросил один из моих любимых пациентов. Он подстроился под мой быстрый шаг и отгонял от меня других больных.
– Рано, Нострадамус. Суд не пропустит.
– Для суда у меня тоже подарок.
– Какой?
Он тронул меня за плечо, призывая притормозить, и заговорщически прошептал:
– Под каштаном немцы спрятали от Красной армии янтарный саркофаг…
– А в нём?
– Наградные кресты СС из белого золота.
– Запишись ко мне на беседу перед судом, – сказал я. – Там поговорим.
Нострадамус просиял:
– Спасибо, Григорий Олегович!
Пост дежурной медсестры. Рыжая женщина со страданиями от похмельного синдрома на лице оторвала взгляд от кроссворда и вымученно улыбнулась:
– Булыгин опять не спал ночью.
– Увеличьте азалептин на пятьдесят миллиграммов.
Медсестра взяла карандаш и медленно написала назначение. Рука у нее подрагивала.
– Медведеву запишите хлорпротиксен в минимальной дозировке на вечер, а Нострадамусу… – я предпочитал называть больных по прозвищам, если таковые имелись, – а Нострадамусу положите сто миллиграммов квентиакса, утром и в обед. Скажите, что это витамины для регидрации. Он такое любит.
Она всё записала и снова вымученно улыбнулась, будто раздвигала уголками губ подсыхающий цемент.
– Сегодня новенького привезут, – сказала она. – Из Орла. Вас вызвать в приёмное?
Я кивнул:
– Да. Кстати, Ирина Евгеньевна…
– Слушаю?
– Не устраивайте в моем отделении харассмент. Больным это вредно.
Я развернулся, не став смотреть, как наливаются кровью капилляры ее лица.
Перед кабинетом решил заглянуть в шестую палату. Подходя к ней, я услышал истошные вопли и перемежающийся психиатрическими терминами мат, который мог выдать только русский санитар. Вопли принадлежали Булыгину, мат – Толику. Я решил посмотреть.
При моем появлении всё смолкло, больные поспешно расселись по кроватям и сформировали на лицах выражение сосредоточенного, немного виноватого внимания, словно не они секунду назад дополняли перебранку сальным гулом. У них всегда такая реакция на врача: на меня смотрели тринадцать нашкодивших котят с физиономиями Чикатило.
У койки Булыгина стоял Толик, на его левой скуле синела гематома. Булыгин был привязан, и его лицо тоже освещалось фингалом. Я присел на его койку – прямо на пятно застиранного шоколада.
– Григорий Олегович! – от Булыги несло алкоголем. – Развяжите, пожалуйста, ни за что примотали.
– Вот, – Толик шмыгнул простуженным носом. – Драться кидался, ночью буянил.
От Толика тоже несло перегаром. Ещё более терпким: он пил постоянно.
– Ах ты сука! – заорал Булыгин. – Сам же мне в «козла» проиграл. А долг где?
– Видите, Григорий Олегович, – нервно пробормотал Толик. – Бредовые идеи.
При мне он явно чувствовал себя неуютно. Та глубинная поэзия хлесткой ругани, которую он умело изливал наедине с пациентами, в моем присутствии уступала место тревожности и имитации достойного заискивания перед начальством. Не знаю почему. Я никогда не отчитывал персонал за такие мелочи. Увольнять за обсценную лексику глупо – замены-то нет. Молодые не хотят трудиться в психиатрии в качестве работников среднего звена.
