«Уважаемый пан Машин! Пусть прошлое останется прошлым. Придет время, когда мы эти дела устроим надлежащим образом. Сегодня мы должны делать все для того, чтобы это время пришло как можно быстрее. Распространите листовки там, где сочтете удобным, и будьте при этом осторожны. Приложенная сумма денег пусть послужит скромным началом дальнейших возможных выплат за прошлое и будущее. Об остальном узнаете в нужное время от соответствующих людей. Ваш граф Чернин. Мюнхен».
Это было весной 1949 года. Когда в нескольких местах в округе появились первые листовки, Лойзу снова посетил тот самый неизвестный человек. Он даже посидел с ним какое-то время на кухне. Потом он приходил еще дважды, а сам Лойза спустя восемь месяцев после того, как взял в дрожащие руки первую посылку, исчез на три года.
Во втором ряду поднялся пожилой человек и, прежде чем начать речь, представился:
— Меня зовут Зденек Беранек. Я бывший учитель, сегодня — член районного комитета.
Он говорил спокойно, с оттенком снисходительности, которая, однако, с каждым словом перерастала в самонадеянное презрение.
— Судопроизводство пятидесятых годов — это настоящее искусство. Оно предъявляло такие обвинения, которые едва бы мог придумать сам Вальтер Скотт с его безграничной фантазией. Я находился в тюрьме с паном Машином все эти три года. Только мое заключение было вдвое длиннее. Я могу со всей ответственностью заявить, что единственной виной пана Машина тогда было, то, что он является сыном графа Чернина и носит в себе, таким образом, некоторую часть голубой крови. Это большой грех. Кровь должна быть только красной. Не так ли, пан Пешек?
Якуб окинул этого человека холодным взглядом, заметил, как он садится, шепчет что-то соседу, тот отвечает ему, а пан Зденек Беранек самодовольно кивает и прищуривает глаза.
С каких это пор товарищи по заключению решают, виновен или не виновен кто-либо?
Якуб решил, что не скажет в ответ Беранеку ни слова.
Он посмотрел на Ярослава. Тот сначала постарался выдержать его взгляд, но потом отвел глаза и посмотрел на часы.
— А как с твоей кровью, Ярослав? У тебя должно быть голубой крови по меньшей мере на четверть. Тебе это никогда не мешало?
В зале было достаточно много людей, которые поразились тому, как фамильярно этот твердолобый старик, сидящий впереди за столиком, обращается к одному из ведущих и солидных редакторов на радио. Этих людей пригласили сюда только поприсутствовать на спектакле, но времени на обстоятельный инструктаж у организаторов этого спектакля, очевидно, не было. Однако пришедшие сразу поняли, что этот старик, сидящий впереди, задел всех за живое и устроил таким образом большую дисгармонию в их концерте.
Всем стало ясно, что надо что-нибудь сказать и Ярославу Машину, хотя, в плане это было предусмотрено на случай крайней необходимости и на более позднем этапе. Несколько поднятых рук и несколько брошенных слов, которые не давали ясного представления, принадлежат ли они всему залу или только узкому кругу, имели задачу спасти сценарий. Но такой легкой победы Ярослав не хотел.
Ярослав Машин, сын Алоиса и муж Марии, дочери Якуба, уважаемый редактор, поднялся и надолго задумался, прежде чем сказать первое слово. Он уже давно привык к такой паузе в тот момент, когда глаза слушателей следят за его губами. Он уже давно усвоил, что мысль, которая имеет достаточный вес и силу, пока мы сидим и готовимся к ее публичному высказыванию, меняет свою окраску, как только мы встанем, меняет настолько, что мы можем от нее даже отказаться. В такой ситуации необходимо еще раз все быстренько взвесить. Ярослав Машин давно заметил и то, что такие паузы хорошо влияют и на слушателей. Он знает, что крикуны, которые высказывают то, что в данный момент пришло им в голову, не вызывают доверия, если даже и говорят чистую правду.
Однако сегодняшнее раздумье Ярослава Машина перед первым словом совершенно не похоже на все предыдущие. В его голове нет никаких серьезных мыслей. Там только хаос.
— Пан учитель Беранек за одну остроумную реплику пожертвовал серьезным содержанием нашей беседы… — сказал он.
Но в голове его еще стоял шум; беспорядок в мыслях не давал возможности найти точку, вокруг которой можно было бы создавать стройную систему. Да и вообще, идет ли речь о серьезной беседе?
— Не понимаю, почему здесь вообще нужно говорить о крови?..
Странный звук. Как будто завибрировал нож циркового артиста, вонзившийся в доску рядом с виском неподвижно стоящей красавицы. 1949 год, август. Нет, об этом сейчас думать нельзя.
