Садясь в машину, Вацлав почувствовал, что кровь стынет в жилах. Бржезаны находятся как раз около их части. Может быть, этот летчик все-таки дотянул самолет, а потом у него с испугу одеревенели руки и ноги… Ну, а из МиГ-19 его не вытащить живым.
Когда съехали с шоссе на проселочную дорогу, Вацлав впился глазами в ветровое стекло. То, что лежало впереди кверху брюхом, было самолетом «дельфин».
В первый момент он почувствовал облегчение. «Почему, черт возьми, мы больше переживаем за этих юнцов, чем за стреляных воробьев, способных сделать во много раз больше?» И тут он вспомнил о Мартинеке, которого утром встретил у проходной. Почти наверняка это был он. Вацлаву вдруг стало очень жаль Мартинека. Что с ним будет дальше?
Вокруг обломков самолета уже столпились человек пятьдесят любопытных. Тут же находился вахмистр Шмид из бржезанского отделения корпуса национальной безопасности. Вацлав направился прямо к нему. Шмид, отдав честь, начал, запинаясь, докладывать:
— Товарищ подполковник! Летчик капитан Мартинек… двадцать минут назад эвакуирован с переломом руки и ушибом головы. В остальном все нормально, шутил и… говорил что-то непонятное.
— Что же он говорил?
— Товарищ подполковник… он сказал, что это пакость, что у самолета испортились насосы… Вот я теперь охраняю, пока не придет комиссия. — Вахмистр тоже улыбнулся, заметив усмешку на лице Вацлава.
Сломанная рука! Это самое лучшее из всего, что могло произойти. И голова цела, ее, видно, не повредил. Но как, собственно говоря, это могло произойти? Вацлав огляделся. По примятому клеверу и следам на пашне легко можно было определить направление падения самолета. Какое тут падение! На расстоянии добрых четырехсот метров ясно просматривались три следа от шасси вплоть до того темно-зеленого места в пятидесяти метрах от обломков самолета. Совершенно очевидная и типичная вынужденная посадка. Вон до того места! Вацлав побежал туда. Вступив в заросли старого, густого, засоренного бурьяном клевера, он сразу же наткнулся на позабытую ржавую ограду. Не совсем позабытую, однако, если судить по тому, что не один, видно, год сенокосилки объезжали ее и оставляли нетронутой. Вацлав усилием воли подавил в себе злость и попросил вахмистра очистить поле от людей, пока не приедет комиссия.
Затем он отвез отца на площадь.
— Мне нужно побыстрее назад. Понимаешь?..
Якуб согласно кивнул. Тихо урчал мотор. Несколько минут они сидели молча, хотя думали об одном и том же: сейчас они похожи на людей, которым нечего сказать, но для разговора не хватило бы и целых суток.
— Завтра здесь должно состояться какое-то заседание, — произнес наконец Вацлав.
— Да, заседание комитета. А откуда ты об этом узнал?
— Нет, другое. Созывает его дед Алоис…
Якуб улыбнулся.
— Не смейся, у них есть… — Вацлав не договорил. Что у них на самом деле есть: злые языки, острые зубы или желание кусаться? Он этого не знает.
Якуб спокойно ответил:
— Не надо это драматизировать, Вацлав. Я ведь здесь дома.
Больше они ничего не сказали. И это было к лучшему. Они понимали друг друга, все было ясным, лишние слова были ни к чему.
Якуб положил руку на колено Вацлаву:
— Ну, передавай привет Милене!
— Приеду, как только немного освобожусь.
— Надеюсь, что это будет раньше, чем через полгода! — усмехнулся отец, вылезая из машины. Он совсем забыл про выпотрошенные форели, завернутые в крапиву и чистое полотенце.
А Вацлав, выехав на шоссе, довел скорость до ста километров, а на государственной автомагистрали — до ста двадцати. Он не любил, когда жизнь вдруг подбрасывала проблемы, которых не ждешь.
При первом взгляде на Мартинека Вацлав успокоился: тот сидел на кровати, помешивая кофе правой рукой. Левая рука его покоилась в гипсе, на голове была повязка. Отнюдь не калека на костылях.
— Как у тебя с головой? — спросил Вацлав, подходя к кровати, и, когда Мартинек с улыбкой ответил, что удар был совсем незначительным, чтобы получить сотрясение мозга, началась обычная беседа посетителя с больным.
— Ничего себе незначительный! Крылья на полметра врезались в землю!
— У меня не такие уж острые ребра.
Он отпил кофе, причмокнул языком и посмотрел на Вацлава. Взгляд его был печален, но в глазах светилась необычная мягкость, скорее даже нежность, а может быть, и благодарность за такой «пустяк», что он остался в живых и не превратился в калеку. Вместе с этим в его взгляде угадывался и немой вопрос.
— Судя по тебе, через месяц будешь сидеть в самолете.
— Надеюсь, — ответил капитан, улыбнувшись. Не эта мысль вертелась в его перевязанной голове. Он высказал ее вслух сам: — Если только меня к нему подпустят…
— Что ты еще подумал?
Капитан промолчал, снова отпил кофе.
— Четыре происшествия за последние два года, — продолжал он, — да сегодня еще два. Сам не понимаю, как возможно все это натворить.
— За последнее происшествие ты не отвечаешь.
— Как это понять? — спросил летчик, и глаза его вдруг заблестели.
