Таня Полонская сидела, вжавшись в кресло самолёта, так и не расстегнув привязные ремни, хотя они летели уже час и народ так спокойно прогуливался по салону самолёта, как будто это был зал ожидания. Таня боялась полётов панически, но ехать поездом из Баку в Москву в сегодняшние неспокойные времена было безумием, и пришлось уже второй раз за месяц лететь самолётом, чтобы получить израильские визы. Кроме неё, заниматься этим было некому: она собиралась ехать в Израиль с мамой и тётей, которая всю жизнь прожила с ними и так и не вышла замуж. Глядя на неё, Таня всегда в глубине души страшно боялась остаться старой девой. Как известно, чего больше всего боишься в жизни, — то с тобой и случается. А ведь Таня была хороша собой, ну, полновата немного, так ведь манекенщицы, они только на подиумах. Карие глаза на её лице занимали так много места, что в них можно было утонуть, и, чтобы ещё больше подчеркнуть их глубину, она специально подкрашивала волосы в шоколадный цвет. Поклонники у неё были всегда, особенно из мужчин постарше, в основном музыканты оркестра городской филармонии, в котором она работала на полставки. А главный дирижёр её иначе, как «наша Жорж Санд», не называл, и даже пару раз предлагал поужинать в ресторане, хотя уже был женат столько лет, сколько Таня вообще себя помнила. Проблема, как понимала это Таня, была в ней самой. Ей просто никто никогда не нравился настолько, чтобы она могла представить себя расстёгивающей перед этим человеком кофточку, не говоря уже о других предметах туалета. Оставаться девушкой в двадцать восемь лет, если ты не замужем, поощрялось ближайшим Таниным окружением, но ей было уже стыдно признаваться в этом даже себе самой. Итак, сегодня, в свои двадцать восемь лет Таня была девушкой и, соответственно, не замужем. Положа руку на сердце, в Баку это был возраст, который уже считался безнадёжным; поэтому, как только Таня услышала о том, что у «лиц еврейской национальности» есть возможность эмигрировать в Израиль, она с неожиданной для окружающих, как, впрочем, и для себя самой, энергией, взялась за дело. Конечно, об истинной причине отъезда она никому не рассказывала, да её никто и не спрашивал. Обстановка в конце восьмидесятых в Баку была такой, что все эмигрировали, когда появлялась такая возможность. Знакомые вздыхали сочувственно, друзья и родственники предлагали свою помощь, не представляя, как Таня сама со всем справится — ведь ей нужно вывозить ещё двух пожилых женщин. Но вдруг оказалось, что все эти хлопоты Таню не утомляют, а, наоборот, придают ей силу и энергию. И вот сейчас, чтобы отвлечь себя от этого ползущего страха, заполнявшего всё её существо, когда она поворачивалась к окну и видела бездну, которая открывалась под крылом самолёта, Таня стала думать о том, как она будет паковать багаж и что с собой возьмёт.
Багаж для поездки в Израиль был отдельной темой, которая в каждой семье разрабатывалась по-своему. Принцип был такой: за отправку контейнера определённого размера и веса израильский «Сохнут» возвращал деньги, а если эмигрант багажа не отправлял, то он получал эту же сумму (своего рода подъёмные) уже в Израиле. Обставить квартиру на них было нельзя, и уж конечно, нельзя было купить и сотой части таких вещей, которые были у Тани. Таким образом вопрос — брать или не брать багаж — у неё просто не стоял. Дело было в том, что Таня несколько лет назад стала наследницей своей второй тётки по отцу, которая была женой известного в республике хирурга. Детей у них не было, и всё досталось Тане. Единственное, что просила тётка за это: чтобы Таня не меняла имя после замужества и чтобы не снимала табличку с именем врача с входной двери. Плата за право жить в своей собственной квартире, обставленной, как дворец, была ничтожной, к тому же при мысли о замужестве приходилось только вздыхать… В глубине души Таня тайно надеялась, что когда она будет жить одна, когда вырвется из атмосферы безнадёжного женского одиночества, в её жизни всё переменится. И ей очень импонировало, что на табличке было выгравировано мужское имя. Но прошёл год, другой, ничего не менялось, и решение ехать в Израиль стало спасительной соломинкой…
