Когда женишься на женщине, — женишься на её семье. Эту печальную истину Володя осознал очень скоро, даром мама радовалась, что её мальчик входит в такую хорошую семью. Хотя внешне жаловаться ему было не на что. Когда Володя с Риной поженились, её родители поменяли свою трёхкомнатную в центре на однокомнатную для себя в том же доме и двухкомнатную для молодых супругов в новом районе, за что Володя должен был быть им пожизненно благодарен. А он, на самом деле, мечтал привести свою жену к себе домой. У них с мамой семья была маленькая: «ты да я». Родив от своего одноклассника, Тонечка так и не дождалась его из армии: он остался в маленьком подмосковном городишке служить прапорщиком и там же женился; сына своего не видел, но отцовство признал и алименты платил исправно. Тонечка, давно превратившись в Антонину Ивановну, работала медицинской сестрой в детском отделении городской больницы. Жила, можно сказать, на работе — у неё ни сил, ни времени не оставалось о чём-то вспоминать или сожалеть. Она совсем не была похожа на его жену, Володина мама, — что бы ни говорили друзья и знакомые, была круглолицая, курносая, с открытым тёплым взглядом. Но у Рины вокруг глаз так же собирались симпатичные морщинки, когда она смеялась. Рина была выше и стройнее, но какая-то особая энергетика роднила их: одинаково быстро носились они на высоких каблуках и одинаково упрямым жестом отбрасывали назад прямую жёсткую чёлку, неизменно падающую на лоб.
Антонина Ивановна, маленькая, живая, всегда в идеально наглаженном белоснежном халате, была самой образцовой сестрой в отделении, и завхоз больницы раз в неделю посещал её лично, чтобы убедиться, что ей хватает оборудования. Злые языки говорили, что приходит он не за этим, а ищет её, Антонины Ивановны, благосклонности. Но благосклонность Антонины Ивановны давно принадлежала главному врачу детского отделения больницы, Якову Семёновичу (по паспорту Шимоновичу), — настолько похожему на Чехова, что Антонина Ивановна безбоязненно выставила портрет великого русского писателя дома и любовалась своим кумиром в своё удовольствие. Доктор был на тринадцать лет старше Тонечки, тогда ещё молоденькой, сразу после медучилища, сестрички, и не смог остаться равнодушным к её пылкому восхищению. Он и сейчас её обожал, так же, впрочем, как всё своё отделение маленьких пациентов, которые хоть и менялись, но были неизменно любимы доктором, да и всем персоналом. Однако каждый вечер, кроме ночного дежурства — раз в неделю, Яков Семёнович возвращался домой к супруге. Будучи человеком мягким и глубоко порядочным, он не мог её оставить вот так просто, на пустом месте: тем более, что кроме него, у неё никого не было, а ребёнка родить у них не получилось… Поэтому он разделил своё счастье пополам между двумя женщинами, справедливо полагая, что его глубокой и доброй натуры достанет на двоих. Как и для всех окружающих, для Володи не было секретом мамино обожание Якова Семёновича; именно он первый разгадал секрет её страсти к портретам Чехова. Тем не менее, поскольку дома у них Яков Семёнович ни разу не был, Володя догадался об истинном роде их отношений только лет в четырнадцать. Это и было ответом на его извечный вопрос, почему мама не собирается выходить замуж, что, в принципе, его только радовало. Когда Володя объявил Антонине Ивановне, что едет поступать в Москву, она сразу поняла, что он хочет увидеться с отцом, заскочить как бы по дороге, невзначай, но возражать не стала. Значит, пришло время… Володя, действительно, встретился с отцом в первые же институтские каникулы. Отец ему не понравился. Он был скучным: говорил какими-то отрывочными, казёнными фразами, всё предлагал выпить. Больше они не встречались. Володя, конечно, понял, что отцу было мучительно неловко и, несмотря на честно выплаченные алименты, он чувствовал себя кругом виноватым перед этим спортивным подростком с лицом, будто украденным с его старой дембелевской фотографии. «Мой сын, мой сын, мой сын, — напевал про себя Володя, лёжа на верхней полке скорого поезда Москва — Минск. — Мой сын, мой сын, мой сын, — в такт стучали колёса. — Мой сын никогда не останется без отца», — поклялся себе Володя в семнадцать лет.
