Даниэла наскоро приготовила лёгкий ужин на троих. Лаха принялся расспрашивать Килиана о долине; тот охотно отвечал на вопросы, расцвечивая свои рассказы бесчисленными анекдотами из жизни былых времён, которых его дочь не слышала с самого детства. После ужина они устроились у камина, ожидая, пока позвонит Кларенс, но та все не звонила. У Килиана начали слипаться глаза.
— Иди спать, папа, — сказала Даниэла. — Если что-то случится, я тебе сообщу.
Килиан кивнул. Затем поцеловал в щеку дочь, пожелав ей спокойной ночи, и похлопал по плечу Лаху.
— Ну, наслаждайтесь огнем, — сказал он.
Даниэла улыбнулась. Эту фразу из года в год повторяли в этом доме, когда кто-то уходил спать, а остальные продолжали беседовать у камина, в котором дотлевали угли.
Однако в эту минуту ее отец не осознал двойного смысла собственных слов. Она поднялась, вышла и вскоре вернулась с двумя рюмками, в которых плескалось старое вино.
— Этот напиток мы пьём лишь в особых случаях, — прошептала она.
Дом был большим, и комната Килиана находилась в самой дальней его части. Оттуда ещё можно было услышать, если громко кричали, но никак нельзя было расслышать ее тихого шёпота; она старалась не поднимать шума, зная, что через пару минут окажется в объятиях Лахи, под одной крышей с отцом.
— У нас в погребе хранится небольшой бочонок, в котором на протяжении десятилетий сохраняется вино одной партии, — пояснила она. — Каждый год в бочонок доливают несколько литров молодого вина.
— И что же в нем такого особенного? — Лаха коснулся губами сладкой жидкости, ощутив насыщенное коньячное послевкусие.
— Попробуй — и поймёшь.
Зазвонил телефон, и Даниэла бросилась к нему. Через несколько минут Лаха услышал шаги на лестнице, ведущей на верхний этаж. Когда Даниэла вернулась, последнее полено в камине, лежавшее на ложе из тлеющих углей, уже подернулось пеплом, охваченное со всех сторон крошечными язычками пламени.
— Кармен придётся три недели провести в гипсе, так что ее оставили в Бармоне, — сообщила Даниэла. — Кларенс приедет за ее вещами.
— Жаль, что я не смогу проститься с твоими дядей и тётей, — вздохнул он.
— Ну, я надеюсь, ты скоро вернёшься и снова с ними увидишься. — Немного помолчав, она спросила: — Ты хочешь вернуться?
— Да, конечно, потому что это значит, что я снова увижусь с тобой.
Даниэла наполнила бокалы. Она хотела снова сесть в кресло рядом с Лахой, но тот схватил ее за запястье и притянул к себе на колени.
Лаха сделал глоток вина и посмотрел Даниэле в глаза; взгляд его был полон желания. Даниэла наклонилась к нему, чтобы выпить вина из его губ. Она принялась медленно сосать его губы, затем обвела кончиком языка их контур, чтобы не упустить ни единой капли этого дивного вкуса, сладкого и чуть фруктового. Лаха прикрыл веки, и у него вырвался стон наслаждения, когда он ощутил тепло рук Даниэлы на своём лице, волосах, затылке. Он положил руку ей на бедро, другая рука скользнула под ее свитер и стала нежно поглаживать живот, медленно поднимаясь к груди. Даниэла слегка отстранилась и выжидающе посмотрела на него.
Когда он начал медленно ласкать сначала одну ее грудь, затем — другую, она прикусила губу и прерывисто задышала. Лаха заглянул ей в лицо — ее фарфоровые щёки окрасились ярким румянцем, огромные глаза смотрели на него со смесью желания, надежды и уверенности. Даже в обычное время такой взгляд мог свести с ума, но в эти минуты ее глаза излучали волшебный свет, влекущий Лаху, словно огонь керосиновой лампы ночных бабочек. Ему хотелось вечно кружить вокруг этих источников света, таких искушающих, влекущих, прежде чем в изнеможении упасть в огонь и неминуемо погибнуть.
Несколько минут спустя в комнате для гостей Даниэла любовалась обнаженным торсом Лахи. Как он отличался от всех тех молодых людей, с которыми она имела глупость играть в любовь; это был тот самый мужчина, с которым она хотела провести остаток жизни. Она это знала ещё до того, как легла с ним в постель. Скорее реки повернут вспять, чем она изменит своё мнение.
Лаха подошёл к Даниэле и крепко прижался к ней всем телом; ему, как и ей, не нужны были слова.
Не было ни паники, ни неловких смешков, ни скованного молчания, ни виноватых мыслей. Их руки хотели обнимать и ласкать друг друга; их губы и языки не знали, как утолить неуемную жажду, исследуя каждый сантиметр кожи. Достаточно им было заглянуть в глаза друг другу, чтобы знать: другой пылает той же страстью.
