К тому времени я уже закончил институт и наконец смог нормально работать. Жить стало легче. Но вот Наташку я стал понимать заметно меньше. Все чаще она выкидывала некоторые странности, но я не понимал их природы, и, признаться, часто даже сердился на ее выходки.
Наташа училась. Вот только получаться у нее это стало заметно хуже, что вызывало у меня некоторое недоумение.
— В чем дело? — спрашивал я ее, — Что для тебя кажется таким сложным? Ты не расстраивайся, лучше расскажи мне, и я тебе помогу.
Но Наташа только качала головой.
— Нет, Игорь, нет ничего сложного. Просто я очень устала, вот и все.
— Отчего же ты устала? — сердился я, наблюдая, как она лежит перед телевизором и не делает ничего, — Между прочим, я ведь закончил тот же институт, что и ты. И знаю, что ничего запредельного там нет. Только я еще по вечерам и работал, а не лежал на диване!
— Ты не понимаешь, Игорь, — отвечала она, — Мне плохо.
— Что с тобой? — я волновался, — У тебя что-нибудь болит?
— Нет, Игорь, у меня не болит ничего, — казалось, ей было безразлично и состояние ее собственного здоровья, и мои волнения, и это раздражало меня еще больше, — Наверное. А может, да… Не знаю! Это неважно.
— Неважно? — кричал я, — А что же тогда важно, Наташа? Объясни мне! Но она ничего не объясняла.
— Мне плохо, мне просто плохо, — говорила Наташа.
Иногда после этого она начинала плакать, но чаще всего она не делала ничего — просто продолжала лежать и смотреть в телевизор.
Иногда она снова становилась прежней. Озорной, веселой — такой, какой я ее помнил до этого.
— Игореш, здравствуй! — кричала она, прибегая встречать меня с работы, — Игореш, пойдем гулять? Ой, солнце на улице, так здорово… Такой вечер! Пойдем, ну? Поехали куда-нибудь на выходные?
И тогда я был счастлив, я снова становился счастлив, успокаиваясь оттого, что ко мне вернулась Наташка — моя, прежняя. Но счастье это было совсем недолгим — через день-другой она снова менялась, и снова я видел ее тоскливый взгляд, и снова я переживал и пытался ее понять, и снова раздражался, не находя ответов на свои вопросы.
Иногда, когда я приходил домой после работы, я видел, что Наташка снова лежит на диване — бессильно, как тяжелая больная — какой, как выяснилось, она и была, только я не знал этого — и даже не смотрит телевизор, а просто не делает ничего. Она не выходила меня встречать, рука ее и темные волосы свешивались с края дивана к полу, и так она и лежала, положив голову на кисть второй руки, взгляд ее был направлен к полу и был совсем пустым, словно она не видела перед собой ничего.
— Наташа, — говорил я, — Что с тобой? Тебе плохо?
Но она не отвечала мне и в большинстве случаев даже не поднимала на меня глаз.
— Наташ, — повторял я, присаживаясь рядом и кладя ладонь ей на плечо, — Наташа, так нельзя, давай поговорим.
Но добиться от нее мне ничего не удавалось, и мне оставалось лишь со вздохом уходить самому готовить себе ужин.
А иногда, когда я приходил вечером домой, я обнаруживал, что дома ее просто нет.
Я звонил, но телефон не отвечал. На дворе стоял вечер, темнело все скорей и скорее, но она не возвращалась домой. Приходила она потом лишь глубокой ночью, когда я был уже вне себя от страха и отчаяния.
А она приходила как ни в чем не бывало.
— Привет, — бросала она спокойно, увидев меня в прихожей.
— Наташа! — недоумевал я, — Наташка! Где ты была? Что происходит? Ночь на дворе, Наташа!
— Прости, — бросала она мне, мельком глянув на меня и вешая на вешалку пальто, — Я просто гуляла.
— Гуляла? Гуляла? В чем дело, Наташа? С кем ты гуляла? А я? А как же я?
Она вздыхала:
— Прости, Игорь. Не обижайся. Я гуляла одна. Просто мне грустно, и поэтому мне хотелось погулять. Все в порядке. Ты поужинал? Я хочу лечь спать.
Иногда я пытался с ней поговорить.
— Что с тобой? — спрашивал я ее, — Ответь мне, Наташа. Объясни, я должен знать. Что происходит? Ты меня больше не любишь? Ты встретила кого-то другого?
— Нет, ну что ты! — вскрикивала она и сворачивалась клубочком подле меня, доверчиво положив голову мне на колени, — Пойми, Игореш, я просто не знаю, как тебе это объяснить. Я просто сама не знаю, что со мной. Просто мне все время плохо, мне так больно… Так больно… Я не хочу больше жить.
— Наташа! Как можешь ты говорить такое? Как можешь ты правда не хотеть жить? У тебя ведь есть я. Мы вместе. Неужели тебе плохо со мной? Говори мне правду, ведь знать правду — это самое важное.
— Игорь, я люблю тебя, — говорила Наташа, — Ты же знаешь, что я тебя люблю. Просто мне плохо. Что-то происходит со мной. Что-то страшное… Мне страшно, Игорь! Мне плохо. Спаси меня, пожалуйста, спаси!
Она снова начинала плакать. Я гладил ее по голове.
— Я рядом, Наташка, рядом. Ты же знаешь. Посмотри на меня, Наташа. Я тут. Ты видишь? Я ведь здесь, с тобой. Все будет в порядке, Наташа.
— Я люблю тебя, Игорь, — шептала она, — Я люблю тебя. Только не уходи, спаси меня, пожалуйста, помоги, я не справлюсь, не справлюсь…
Слезы катились по ее щекам. Я гладил ее по голове.
— Я рядом, Наташка.
На следующий вечер она снова отключала телефон. Она снова уходила.
