Она совсем забросила учебу. И количество ее друзей колоссально ограничилось. Наташка почти не ела и стала совсем худой, а глаза стали совсем пустыми, бесцветными. Ее, казалось, ничего в жизни уже не интересовало. Я не мог ее понять. Не могла понять и она себя сама.
Иногда, когда я приходил с работы совсем усталым, меня ужасно раздражало ее безделье.
— Как можно ничего не делать? — кричал я на нее, — Я уже закончил институт и работаю, а ты и учиться не хочешь, Наташа!
— Мне плохо, Игорь, — говорила она, глядя на меня с печалью, — Мне плохо. Прости.
— Почему же тебе плохо? Ты ведь не больна, ты здорова, Наташа! У тебя разве случилось что-то? Нет! Ты посмотри на себя, ты просто лежишь и ничего не делаешь! Отсюда и твоя тоска — от безделья, от лени.
— Неправда! — глаза ее снова наполнялись слезами, — Неправда! Ты не понимаешь, Игорь! Не понимаешь!
— Да, я не понимаю! Но что я могу понять, если ты ничего не желаешь мне объяснить? Ты сама-то понимаешь, что с тобой?
— Нет…
Слезы катились по ее щекам.
— Вот именно. А ты начни нормально учиться — и сразу все пройдет. Вот увидишь — сразу смысл жизни появится. Или начни делать хотя бы что-нибудь!
Она молчала, лишь тихо плакала, глядя на меня горящими глазами, в которых в такие минуты была, как мне казалось, почти ненависть ко мне.
— Почему ты молчишь, Наташа? Вставай. Делай что-нибудь… Почему ты молчишь?
— Ты жестокий, — выдыхала она и вскакивала с дивана.
— А ты нет? Эгоистка.
Заливаясь слезами, Наташа убегала прочь из квартиры.
Я не знал, что происходит. Я терялся в предположениях, но так и не мог найти ответа, а Наташа мне в этом не помогала. Мне казалось, что она что-то от меня скрывает, скрывает — или хочет что-то доказать. Или просто не знает, чего она на самом деле хочет. Я тоже переживал, вот только Наташу, судя по всему, это не волновало, и это обижало меня больше всего. Не находя ответа в близком человеке, я тоже замыкался в себе и погружался в свои дела. А она страдала, она на самом деле страдала, куда более сильно, чем я — а я ничего не знал.
Иногда мне казалось, что она и вправду нашла себе кого-то. Давно нашла и боится мне в этом признаться. Но она заливалась слезами всякий раз, как я пытался озвучить свои предположения, и смотрела на меня с таким отчаянием и злостью, что я со вздохом прекращал такие разговоры.
Порой я задерживался на работе или уходил гулять с друзьями и возвращался домой позже. Я хотел, я очень хотел, чтобы она забеспокоилась обо мне. Я ждал, что она позвонит и спросит меня взволнованным голосом, где же я пропадаю и когда к ней вернусь. Но она не звонила. И я возвращался домой. А вернувшись, я заставал Наташку спящей — или же она просто, как всегда, лежала, словно и не замечая моего отсутствия.
Раз я даже пытался оборвать с нею всякие отношения — так я устал от всей этой неопределенности, от этих тоскливых Наташкиных глаз, в которых уже почти ничего не было из того, что я помнил в ней и всей душою желал возвратить. Так я устал от версий о том, что у нее появился кто-то другой, кто-то, кого она теперь любит вместо меня.
Наташка рыдала и отчаянно цеплялась своими тонкими слабыми руками за мои колени.
— Не бросай меня, Игорь! Прошу тебя, не бросай! Я люблю тебя… А впрочем, лучше брось меня, брось! Со мной ты все равно никогда не будешь счастлив, поскольку я просто сама не могу быть счастливой и ничего не могу тебе дать. Я не умею жить. И не хочу. Я не хочу жить!
— Да что ты говоришь, Наташа! А как же я? Ты подумала обо мне? Неужели я для тебя ничего не значу? Неужели тебе так плохо со мной?
— Нет, ну что ты, что ты!
Она снова ложилась ко мне на колени, снова доверчиво обнимала мои ноги и жалась ко мне, свернувшись дрожащим беззащитным клубочком.
— Мне хорошо с тобой, Игорь, — говорила она, — Но просто самой по себе мне плохо. Больно у меня внутри. Я не знаю, как жить.
— А ты живи, — говорил я, — Живи — и все. Я же с тобой. Живи для меня. Живи для нас. И все будет хорошо.
— Ты не понимаешь, не понимаешь, — бормотала Наташа, вздыхая, — Ты не понимаешь, Игорь.
Как-то раз, придя домой вечером, я не нашел Наташки и решил, что она опять ушла. Свет во всей квартире был выключен, и было совсем тихо, но вдруг в один момент мне показалось, что где-то в глубине квартиры я услышал тихий и жалобный всхлип.
Слух мой не обманул меня, и я нашел Наташу, которая сидела, забившись в угол комнаты, сжавшись в комок, на полу, за шторой.
— Наташа! — я опустился рядом с ней на колени, — Наташенька, что с тобой?
Она сидела и дрожала.
— Игорь, Игорь… — зашептала она испуганно, — Ты пришел, пришел… Игорь… Ведь это ты? Ведь это ты, правда, Игорь?
— Ну конечно, это я, Наташа, — ответил я взволнованно и осторожно обнял ее дрожащее худое тело, — Что случилось, Наташа? Ты боишься? Кто напугал тебя?
— Игорь, Игорь… — она шептала как безумная, отчего мне было не по себе, и неприятный холодок проходил по коже моей спины, — Это ведь ты? Это правда ты? Мне страшно, Игорь, мне страшно!
Она кинулась мне на шею и крепко прижалась ко мне, голос ее дрожал от рыданий:
