А иной раз, устав от высоких материй, они разговаривали о чем-нибудь простом, совершенно постороннем. Андрей делился планами купить в деревне домик и перебраться туда на жительство, словно не было всех этих гневных разоблачений. Большой не нужен – обычный пятистенок. Хорошо бы – вблизи озера или речки, чтобы рыбку удить. Разбил бы огород, хозяйства тоже большого не надо – пенсия какая-никакая есть: на хлеб хватит – и жил бы трудами рук своих. Ну место чтоб поживописнее было. Да, соглашался Саня, сейчас многие в деревню перебираются: там прожить легче. Хотя многие и бегут оттуда – дома дешевые. А иногда, поговорив так, умолкали, и каждый думал – или не думал – о своем, глядя на забинтованную, с примотанной тапочкой ногу.
Перед самой выпиской, когда не сегодня-завтра должны были наложить гипсовую повязку и отпустить их по домам, дверь палаты вдруг распахнулась, и на пороге вырос никто иной, как матрос-даос в белом халате. Случилось это пасмурным, душным днем, сразу после обеда.
– А вот и я! Хе-хе-хе! – объявил Гена, хехекая в рыжие усы. Он растопырил руки, в одной из которых был пластиковый пакет, и двинулся по проходу к Борисычу.
– Ты как нас нашел? – Радостно сел дигамбар в кровати.
– Сидхайка в город приехала… – Но тут Гена споткнулся о костыли Илизарова – и начал падать… Так как одна нога застряла в костыле, то он стал похож на летящего Меркурия, устремленного за тяжелым пакетом. Борисыч словно прочел что-то в его глазах – вывернулся и успел подхватить пакет снизу сантиметрах в десяти от пола, при этом раздался стеклянный звон. Геннадий повис на спинке кровати, удерживая драгоценную ношу двумя пальцами. Так они и застыли, глядя друг на друга: висящий между кроватями Гена и Саня с задранной кверху здоровой ногой. Палату сковала оторопь, слышен был только стук чьих-то ненужных уже грузиков о ножку койки. Гена стряхнул костыль с ноги и заглянул в пакет.
– Фу-у, не разбилась… А то щас бы пошкандыбал в магазин – хоть у тебя на ноге эта банка привязана! – заорал Геннадий на аппарат Илизарова, продолжая осматривать пакет. – Ты чего костыли по проходу раскидал!
– А ты чего прешься – шары забычил!.. – ответил радостно аппарат Илизарова. У обитателей палаты сразу поднялось настроение: все поняли, чем чреват Генин визит.
Тут Гена увидел Андрея и замер. Он откинул голову и вытаращил глаза, чтобы подчеркнуть удивление.
– Сидхайка ничего не говорила, что вас обоих током долбануло. Вы вместе, что ли, на провода лазили? – спросил он у майора.
– Да нет, он – по-другому… – сказал Саня и коротко пересказал историю Андрея.
– Меня там не было! – мотнул головой Геннадий. – Давайте стаканы доставайте, – у кого есть, закусь тащите. Ну, резче! Ты не пьешь, я знаю, – сказал он Андрею, обходя всех с бутылкой.
– Он тоже пожарник, – подсказал Борисыч, когда Гена наливал Коле.
– Да ты че! За это надо квакнуть…
Зинатула пил, откинувшись на конструкцию из шин и подушек, устроенную ему Геннадием, так как не мог запрокинуть голову из-за гипсового воротника. Митрич прочитал матершинный тост, он тоже хранился в папке на отдельной бумажке. С Колей даос чокнулся за пожарное дело.
Вскоре Гена с Саней куда-то засобирались, с ними аппарат Илизарова, – Андрей остался в тот день без прогулки. Больше Борисыч в палату не вернулся – ни в тот день, ни на следующий. Илизаров сказал, что он, как был в пижаме, на костылях, так и «пошкандыбал» с Геной в сторону гастронома.
Через два дня по пути из гипсовой, где ему наложили постоянный гипс, Андрей встретил пожарника, которого везли из операционной. Николаю ампутировали по пояс ногу: санитар держал дрожащую короткую культяпку, обернутую сырыми, выпачканными в крови и гипсе бинтами, а Коля, приходя в себя после наркоза, орал во все горло: "Шумел камыш, деревья гнулись".
На следующий день Андрея выписали. Миша Сладков купил ему костыли и отвез на своей машине домой.
В больнице Андрей бросил курить.
Глава пятая
Прошло больше месяца. Андрей все время проводил дома за перечитыванием моралистов, и сам что-то записывал в тетрадь. Гипс сняли, он вскоре отказался от костылей, однако продолжал делать массаж и ванны, чтобы разработать колено и стопу. На улицу он выходил пока с дедовской тростью, дома же обходился уже без нее.
Как-то к нему зашла Даша с лукошком малины. Андрей даже растерялся, увидев ее в дверях.
– Это вам папа прислал, – сказала она, протягивая пластмассовую корзинку.
– Зайди, – спохватился он, показывая жестом, что ему нужно переложить ягоды.
– Потом отдадите, – махнула она рукой и побежала вниз, только застучали каблуки по деревянным ступенькам. Андрей замер с лукошком, словно обоженный изнутри каким-то ласковым пламенем. Ее улыбка, внимательный взгляд исподлобья и выпачканный в малине рот все еще стояли перед его внутренним взором.
Поэтому, когда через несколько дней в его квартире снова раздался звонок (не так уж часто тот подавал свой трескучий голос), он был уверен, что это вернулась Даша за корзинкой. По дороге в прихожую заглянул в трюмо, подтянул хвост. Распахнул дверь и – увидел перед собой Борисыча.
