— Но ведь… в прошлый раз и ты в другой компании путешествовал. — Было видно, что он собирался не так ответить, да в последнюю минуту передумал, сдержался. — Раньше ты был жонглер Рыжий Гвоздь, поэтому к тебе и относились, как к жонглеру. А сейчас — гляди, в каком обществе ездишь, деньгами, говорят, соришь направо-налево. — (Что да, то да, часть причитающейся ему суммы графинька выдала еще в начале пути, на дорожные расходы. Гвоздь и расходовал помаленьку. Знал бы, что так будет, не тянул бы с собой столько вещей из боязни лишний раз одолжиться у чернявой; зато теперь он сам, в случае нужды, может ей ссудить под процент кругленькую сумму!)
— Кто ты теперь? — продолжал Упрямец. — Точно — не жонглер. Жонглер бы никогда в один экипаж с господами не сел. Знаешь, как тебя наши называют? Не Рыжий — Ржавый Гвоздь.
— Спасибо, — медленно произнес Кайнор. — Разъяснил болвану. Успокоил душу мятущуюся. Значит, «Ржавый»? Ну ладно, иди, Ролл, тебя клиенты заждались.
Тем вечером Гвоздь напился вусмерть. Графинька и Матиль с Талиссой давно поднялись к себе в комнаты, Айю-Шун тоже убрался, остались господин Туллэк и Дальмин. Кажется, они бы тоже с удовольствием отправились на боковую, но боялись, что Гвоздь без присмотра натворит делов. «Дур-рачье, — думал он, яростно терзая струны отобранной у местного игреца лютни. — Дур-рачье городское, оседлое. Захочу — так и так натворю! Вы мне, что ль, запретите?»
Клиенты в «Хвосте» были не то, что в городских тавернах, — всё больше мужики сурьезные, угрюмые, с бородато-усатыми рожами и блескучими глазенками. Медведи в рубахах! Разве ж они поймут?
А Гвоздь разве ж для них песню затянул?
Сколько тогда он рассыпал этих самых деньжат — не помнит, не считал. Только под утро мелькнула мыслишка-крыска: сори-сори, привлекай внимание «лесных стражей»; мелькнула — и пропала. Плевал он на «стражей» и ихних «баронов»! Плевал!
…Уже когда собирались выезжать из «Хвоста», Ролл-Упрямец сунул Гвоздю в руку мешочек с монетами.
— Считай, — сказал, — плата за песню. И вот еще что. У нас говорят так: влез в карету — будь графом. А графьев здесь, Гвоздь, не очень жалуют, ты учти. Особенно тех, которые раньше жонглерами были, а нынче «деньгами в рожу плюют». И обижаешься ты зря, Гвоздь. «Рыжий» это ведь и значит «ржавый», ты всегда таким был, только теперь тебя люди правильно назвали, делов-то.
Кайнор постоял, поглядел ему вслед… полез в экипаж. Ну не драться же с Упрямцем!
…да и что толку драться?!
Они ехали, двуполку трясло на ухабах, а Гвоздь всё таращился в оконце, на елки. Улыбался криво собственному отражению:
«Скажешь, не знал, что так будет, когда соглашался на эту поездочку? Знал. Потому и не хотел соглашаться. А согласился, потому что верил: с тобой не так, как со всеми. Тебя народ за гвоздилки уважает, а значит, многое простит.
Но скажи, для чего им тебя прощать?! Был свой в доску и вдруг сморгнулся в графские прислужники. Такого, брат не спускают.
А ведь и впрямь уважали тебя. Иначе бы давно уже валялся под забором с «пером» в боку да с двумя медными «очами» на глазах. Хотя… другому бы, кто помельче и незаметней, глядишь, и сошло бы с рук. Не заметили бы. А ты — Гвоздь, любимец публики. Публика — не девка публичная она ревнива и обид не прощает. Измен — тем более».
Отражение прищурило глаза.
«А может, наплевать? Паломничество на полпути всё равно ж не прервешь, так? Ну а как разберемся с этими ветеранами-заговорщиками — вернусь к Жмуну, если он к тому времени еще будет по стране колесить. С теми-то деньгами, что ему заплатили, вполне можно и осесть где-нибудь. Ну, осядет — к Агридду примкну, к Дэйнилу или к Нувинне-Попрыгунье. И — снова за старое!..»
Отражение в окошке отвернулось.
