Намного страшнее были шестиклыки, ракуни и перебей-хребты — и это не считая тех, кого Фриний с тропарем не встретили на пути к Пелене. Хотя зандробами, или демонами, обычно называли всех тварей, проникавших в Ллаургин из Внешних Пустот, Кепас считал это неправильным. «Зандроб есть зандроб, — сказал он как-то, отвечая на вопрос Фриния. — У зандроба в голове мысли водятся, почти человечьи. А прочие пустуны — они навроде наших волков или куниц. С ними и разговор другой. Кто, по-твоему, опасней: волк или человек?»
Вообще Кепас отвечал на вопросы охотно, порой Фринию казалось, что и не было того, первого их разговора и угроз, и ненависти в голосе тропаря. Однако он не заблуждался на сей счет: особенно когда видел, как смотрит на него Кепас, если считает, что Фриний слишком занят и не замечает этих взглядов.
Путь к Пелене оказался не слишком сложным. С людьми они почти не встречались — только на второй день совместного путешествия завернули в какую-то деревушку и, по настоянию Кепаса, купили там двух верблюдов. «Не такие быстрые, — пояснил он, — зато выносливые и способны найти себе пропитание в Землях, не то что коняги. Да и лишнего внимания привлекать не будут, а то твоя лошадка очень уж местным в глаза бросается».
Вопреки своей кажущейся тучности и неповоротливости, тропарь был неожиданно ловок и грациозен. Однако становился таким лишь в случае опасности, в остальном же вел себя именно так, как обычные толстяки: пыхтел, забираясь на верблюда, шагал непременно переваливаясь с боку на бок (и тоже пыхтел), много и со вкусом жрал, а насытившись, непременно оглашал окрестности протяжной отрыжкой. «Отпугиваю всякую нечисть», — объяснял он, вытирая жирные руки прямо о куртку. Его неопрятность казалась нарочитой — особенно в сравнении с оружием, которое Кепас всегда содержал в идеальной чистоте.
Но и пользовался он им — часто. Причем не ленился рассказывать Фринию, что вот этот, например, зандроб опасен, поскольку умеет мастерски копировать любой голос, а та пустунья — ее только за то уничтожают, что у беременных овец кровь пьет. Если верить рассказам Кепаса, выходило, будто за последние лет пять Пелена чересчур уж резво продвинулась к югу, да и твари из Внешних повылезали опаснее и хитрее прежних.
«Помнишь лианчика возле того холма, где ты браслет на себя цеплял? Ну так прежде они никогда настолько близко к границе не подходили. Даже если и начинали мигрировать к ней, их по дороге кто-нибудь да ухайдокивал: или тропарь же, или барона какого парни», — Кепасу удавалось естественно сочетать университетскую лексику и соленое словцо простолюдинов.
А также, думал Фриний, выдумку и правду. Слухи об ускоренном продвижении Пелены, насколько он помнил, существовали всегда — и не только в Вольных Землях, а и в Иншгурре. Обыватели блаженно смаковали подробности и воображали, как исчезают в туманном ничто неарелмские замки и хибары, а те по-прежнему стоят себе как стояли, безразличные к любым слухам. Намного чаще «неприступные» бароновы цитадели падают под ударами обыкновеннейших людей, и селянские хибары пылают, подожженные тоже отнюдь не пустунами или зандробами.
Фриний с тропарем даже стали свидетелями одной такой стычки — и наблюдали, укрывшись в рощице на холме, как озверевшие отряды наемников штурмовали замок. Не дожидаясь окончания баталии, оба с редким единодушием сочли за лучшее убраться отсюда как можно дальше — что и сделали.
В целом же, если забыть о стычках с зандробами и пустунами, о постоянной опасности — пусть пока скрытой — со стороны Кепаса и шансах угодить в одну из разборок между местными землевладельцами, так вот, если забыть обо всём этом, путь к Пелене не был трудным.
Момента, когда они оказались в пограничной зоне, Фриний не заметил. Стояли пасмурные дни, дождило, и небо казалось подмокшим листом рисовальной бумаги, где все краски приобрели оттенки серого. Однако когда утром, неожиданно солнечным и теплым, Фриний обнаружил, что небо осталось по-прежнему тусклым…
— Завтра. — Тропарь словно догадался, о чем думает сейчас его спутник. — Завтра будем на месте. Завтра ты начнешь свой путь в подвалы одной из ваших проклятых башен!
— Не от цирроза, — сказал Фриний. — Подобные тебе издыхают не от цирроза, а от ненависти и презрения. В том числе — к самим себе.
— А разве меня есть за что любить? — ехидно полюбопытствовал Кепас.
