Память без срока давности полностью

Следователь шокирован. За двадцать лет его доблестной службы он впервые сталкивается с подобной жестокостью, безразличием и спокойствием. Ему доводилось сажать в клетки убийц, совершивших преступления различной степени тяжести, но никогда в комнате допроса не сидела симпатичная хрупкая женщина с таким легким отношением к содеянному. Одно дело – здоровый бугай без намека на интеллект, солидный мужчина с явными психическими отклонениями, даже женщина, из мести кастрировавшая своего насильника, но не милое создание слабого пола, совершившее ужасные вещи без весомых на то причин, без капли сожаления и раскаяния.

– Да. Я внимательно изучил ваши, к-хм, записи. Столько ненависти на страницах видали очень не многие тетради, уж поверьте.

Ироничная ухмылка скользит по лицу Зои.

– А вы читали дневники всех подростков? Сомневаюсь.

– Вы уже давно не школьница, госпожа Зоя. Как, скажите, из мести одному человеку вы могли лишить жизни двоих и сделать инвалидами троих? Это нельзя списать на переходный возраст, буйство гормонов и детский максимализм.

– Вы ошибаетесь – у любой взрослой психологической проблемы ноги растут из детства. Это вам каждый психолог скажет.

– Хотите списать все на свою невменяемость?

– Нет, конечно. Ни в коем случае. Я вполне адекватна, хотя вы, естественно, так не считаете.

– Как вы проницательны.

– Стараюсь. – Улыбка.

– Я так понимаю, вам плевать на тех людей, которые уже начали разлагаться в земле, не без вашей помощи, прошу заметить?

– Вы думаете, ИМ на меня было не плевать?

Следователь выходит из себя и с силой ударяет кулаком по железному столу. Впервые в жизни ему захотелось, чтоб в его стране никогда не отменяли смертную казнь.

– Да какая разница, как и кто к вам относился?! За это не убивают! Нельзя отнимать жизнь у человека за то, что он когда-то обыграл вас на школьной олимпиаде по шахматам, отказался с вами дружить, целовался с нравившимся вам мальчишкой, нравился вашему мужу или имел фигуру лучше вашей! Вы это понимаете?

Зоя ничего не отвечает, но улыбка на ее лице и довольный блеск карих глаз говорят сами за себя. Сидя на стуле в комнате допросов, она смотрит на следователя снизу вверх, но это лишь иллюзия. Даже в сидячем положении у Зои получается высокомерно глядеть на этого, в очередной раз разочаровавшегося в людях, немолодого мужчину – сверху вниз. Она чувствует себя выше всего ЭТОГО, уверенная в том, что убивают и за меньшее.

С тех пор как случился пожар, прошло уже четыре года. Сказать, что многое в моей жизни изменили эти месяцы – не могу. Дни бывали разными. Иногда отчаяние поглощало практически всю меня, но спасательной соломинкой теперь была память, а точнее, ее нормализация.

О тридцать первом мае две тысячи двенадцатого мне так и не удалось вспомнить ничего более. Мой мозг, наконец, научился хоронить боль. Выписавшись из клиники, я сразу же покинула родной город, и в этот раз навсегда.

Бородину, Темирова, Шивова и Хонг после пожара я ни разу не видела и вряд ли захочу когда-то сделать это. Хотя мама как-то писала, что Бородина пыталась не единожды покончить с собой, Темиров спился, Шивов так и живет с дочкой у родителей, а Хонг получила тридцать лет колонии. Я все еще ненавижу этих людей, но не нахожусь у ненависти в плену. Их счастливые лица, наконец, не стоят у меня перед глазами, а практически стерты. Они превратились в безликие тени, которые неспособны больше причинять боль и тревожить душу. Я, наконец, обрела покой.

Как же это замечательно – иметь обычную память. Как же это прекрасно – не видеть и не слышать изо дня в день сотни прожитых дней. Как правильно, оказывается, устроены мозги нормальных людей и как жаль, что они так часто на них жалуются, не понимая своего счастья.