Со всех возможных и невозможных, видимых и невидимых мест доносится веселый смех, пьяные вопли, стоны. По всему школьному двору разбрелись мои одноклассники и одногодки из параллели, как рассыпавшиеся бусины от наполовину сгнившего ожерелья. В школе гремит музыка, а вокруг – секс, наркотики, алкоголь, и только мне не хочется ни одного, ни второго, ни третьего. Хочу большей половине веселящихся проколоть глаза на самом деле. Хочу сделать с Темировым и его компанией все то, что они проделали со мной, их же членами. Хочу взорвать этот «храм науки», чтоб от него не осталось и следа. Но больше всего мне хочется домой, в объятия одеяла, убежать от всех своих «хочу», от соблазна пойти на поводу своих желаний. А еще я хочу, чтоб этот мир онемел.
Задыхаюсь.
Из душного школьного зала на улицу практически выбегаю. Падаю на одну из хорошо освещенных фонарем пустующих скамеек у тротуарной дорожки, только такие места вакантны.
Перевести дух и сбежать! Хватит с меня этой радости.
– Не занято?
Мужской голос раздается в паре шагов, заставляя меня вздрогнуть.
Молча смотрю в сторону Шивова, который с видом побитой собаки стоит позади меня, и тут же опускаю голову. Сердце вмиг встрепенулось, так делают уютно свившие гнездо в высокой траве птицы, когда ты случайно ставишь ногу рядом с их домом. Что ответить? Что очередь желающих посидеть со мной рядом только закончилась? Или что место рядом со мной занимает мой воображаемый друг? Быть может, просто послать к черту?
– Прости, – звучит так тихо, что поющие вокруг сверчки кажутся истеричными психопатами.
Платон садится рядом. Он ставит локти на колени и опускает лоб на костяшки пальцев, сцепленных воедино.
– Да ладно, ты имеешь равные со мной права на эту скамейку. Тем более я собираюсь уходить.
В самом деле отрываю зад от успевшего согреться под ним дерева.
– Я не об этом. – Замираю в полусогнутом состоянии. – Лиза, прости, если сможешь.
Чан с ледяной водой обрушивается на мою несчастную голову, но в душе все же тлеет надежда, что я ошибаюсь в своих догадках.
– Бог простит, – стараясь быть равнодушной, произношу я и окончательно выпрямляю спину. Перед лицом возникают пьяные образы Темирова, Борисова, Воробьева, Якушева и все их причиндалы. – Так моя бабка говорила.
– Но я не у бога прошу прощения, оно мне как раз без разницы, мне нужно твое…
Стою спиной к скамейке и не вижу, что происходит, но голос Платона стал громче, и, кажется, он больше не пялится в землю.
– А мое тебе к чему? Ты и без него прекрасно живешь…
