— Но зачем тогда сей выдающийся полководец задержался под Торжком на целых две недели? Ведь, наверное еще под Торжком он понял, что Новгорода ему не видать. Не проще было бы покатать в зубах этот крепкий орешек — последнюю и такую стойкую русскую крепость, — да уйти поскорее с добычей в степь, сберегая время, людей и силы?
— Он не мог этого сделать. Крепкий орешек имел ядрышко, бесценное для Субудая, — большие запасы зерна. И в частности, поэтому конница Бурундая, проделавшая тяжелый бескормный путь лесными заснеженными дорогами по маршруту Владимир— Сить — Ширенскии лес, должна была, наверное, устремиться за сотни километров к Торжку, где надо было во что бы то ни стало подкормить лошадей и наполнить торбы зерном, чтоб его хватило до Новгорода.
— А тут из-за двухнедельной задержки под Торжком путь к Новгороду преградили разлившиеся реки?
— Никакого разлива еще не было.
— Но этого же сейчас нельзя доказать!
— Гидрометеорологических данных по Приильменью на весну 1238 года у нас, конечно, нет, и никогда их ни у кого не будет. Но если бы путь к Новгороду орде преградили разлившиеся реки, то летописи, десятки раз фиксирующие природные факторы, влиявшие на более мелкие политические и военные события, непременно бы отметили это обстоятельство в такой исторически важный момент.
— А что писали о нем историки?
— У Татищева, располагавшего, кстати, несколькими погибшими позже списками, нет ничего про разлившиеся перед Новгородом реки, вскрывшиеся озера или растаявшие приильменские болота. Правда, в одной из многочисленных редакций его «Истории Российской» есть упоминание о тепле и лесах, преградивших путь Батыю, оно выглядит как предположение автора-летописного подтверждения факта весенней распутицы я не нашел. Молчат о разливе и летописи, найденные после Татищева.
— Однако это все же не доказывает, что распутицы не было, — мало ли сведений летописцы, сидевшие в своих темных кельях, не фиксировали.
— Новгородская земля, между прочим, сохранила больше других земель Руси летописных манускриптов. Это объясняется не только тем, что она уцелела от разорения ордой Бату-Субудая или высоким уровнем грамотностив ней всегда было больше, чем где-либо на Руси, монастырей, где обычно велось русское летописание. Современный читатель может даже не поверить, но это правда научная — к концу XVII века в одном лишь Новгородском уезде и только монастырей, имевших крепостные дворы, было восемьдесят четыре! В XIII веке их было, конечно, меньше, но, очевидно, достаточно много, потому что до наших дней дошло в целости шестнадцать новгородских летописных манускриптов. Все новгородцы весной 1238 года пережили время тягостной неизвестности, все знали о надвигавшейся по Селигерскому пути опасности, и совершенно невероятно, чтобы многочисленные летописцы не отметили причины отступления Бату-Субудая, если б она была столь обыденно простой и очевидной. Видимо, новгородские летописцы, считавшие свершившийся оборот событий чудом, не знали подлинной причины, которая заключалась в отсутствии достаточных сил у орды, в огромных, почти катастрофических потерях, в просчетах и воинской осторожности Субудая.
— А что говорит по этому поводу другой классик нашей исторической науки — Карамзин?
— «Уже Батый находился в 100 верстах от Новгорода, где плоды цветущей долговременной торговли могли обещать ему богатую добычу, но вдруг испуганный, как вероятно, лесами и болотами сего края — к радостному изумлению тамошних жителей обратился назад»… Как видите, Карамзин тоже ничего не пишет о разливе, а лишь о лесах и болотах, причем сам явно сомневается, что они могли быть истинной решающей причиной поворота орды, потому что вставляет в свою фразу предположительное вводное «как вероятно».
— Ну, а Сергей Михайлович Соловьев с его подробнейшей пятнадцатитомной «Историей России с древнейших времен»?
