Анатолий Чивилихин писал негромкие, но удивительно чистые стихи, иногда обращаясь к словам забытым, старорусским. Во время последней встречи он, помнится, сказал мне, что в нашем языке лежат под спудом нетронутые клады, а когда я по молодости, по глупости спросил его, не будут ли нас путать из-за нашей довольно редкой, но все же одинаковой фамилии и не следует ли мне взять какой-нибудь псевдоним, он засмеялся и ответил, что в русской литературе всем и всегда хватит дорог, а насчет путаницы — это зависит не только от нас. Смешно и грустно, однако после его смерти нет-нет да и приходили в мой адрес письма читателей и редакторов издательств, адресованные ему, а в предпоследнем томе последней БСЭ в краткой моей персоналии приписаны мне его «Стихотворения» 1974 года издания…
— Иван, — говорю, — я помню много стихов Анатолия, но тебе хочу прочитать одно, фронтовое. Он ведь на Волхове и отступал и наступал… Эти стихи Михаил Дудин читал над его гробом. Слушай…
— Хорошие стихи. Солдатские, — сказал Иван. Лицо его вдруг закаменело, и он медленно, вспоминательно произнес: — А от Новгорода Великого сорок домов осталось…
Мы помолчали, и я вернул его к прежнему разговору, к Селигеру.
— А был ты вот тут, на Березовском городище?
— Да везде я тут был! И не раз.
— А в Крестцах?
— Как же, — он подвигается к столу. — Здесь проходили, вот тут насквозь. Где на моторах, где на руках… Потом образовали нашу двадцать первую автомобильную бригаду — и на Кенигсберг!
Он замолк… Люблю слушать старых солдат! Только вот с братом Иваном поздновато разговорились. Ему уже под семьдесят, однако седины у него меньше, чем у меня, с самых послевоенных лет продолжает трудиться на Крайнем Севере по нефти-газу, работенка снова, можно сказать, не пыльная. Одно его только заботит — фронтовая награда.
— Разминулись мы с ним, понимаешь, ни он меня разыскать не может, ни я его, хотя все документы, указ — налицо. Гляди!
Рассматриваю старенький военный билет капитана запаса и цифры, означающие один-единственный, ему принадлежащий орден Красной Звезды. Надо найти, был бы совсем полный порядок.
…Весной 1981 года, возвращаясь на Чернигова, с похорон трагически погибшего нашего младшего брата Бориса, Иван умер в московском такси — трансмуральный инфаркт. Вскоре не стало и Сергея Морозова.
Не было человека, выдерживающего сверлящий взгляд Субудая, а этот бородатый урусский певец со спокойными и глубокими, как стоячая вода великого внутреннего моря, очами почему-то не трепетал перед старым воителем, смотрел не в сторону, не вниз и не на его красное веко, а прямо в правый глаз, который старался не замечать даже внук Темучина сын Джучи.
Белые руки раба не были испорчены черной работой и как будто никогда не держали тяжелого урусского топора или меча. Раб, однако, хорошо рассказал про великий город урусов, где большие богатства и сильная крепость, а княжит в нем молодой ясный сокол, сын великого князя Ярослава, что недавно владел главным южным городом урусов Киевом.
— Мой дед бывал в Кивамане, — робким полушепотом добавил кипчак-переводчик и закатил глаза.
Субудай подумал, что ему, наверное, не доведется уже увидеть этого города — Субудая возьмет небо, а Кивамань возьмет Бурундай, если сумеет уйти отсюда в степь. Только Бурундай — это волк среди овец, но волк с головой барана: зачем он убил, как донесли Субудаю, последнего князя восточного улуса — кто там будет собирать дань?
— Спроси, — приказал Субудай толмачу. — Сколько у великого князя сыновей?
— Александр Ярославич, что княжит в Новгороде Великом, — начал певец, и Субудай в широком рукаве теплого халата из страны джурдже тайком загнул мизинец правой руки. — Андрей Ярославич, Константин Ярославич, Михаил Ярославич, Василий Ярославнч…
Пальцы левой руки не гнулись, и Субудай, прислушиваясь к трудным именам, снова начал с того же мизинца.
— Ярослав Ярославич и Даниил Ярославич.
