В полуслепом бегстве она наткнулась на лопатовидный олений рог, застрявший в развилке меж двух деревьев на уровне глаз. Острие отростка оставило на её правой щеке царапину, из которой текла тонкая струйка крови.
Это смерть моя приближается. Зато придаёт мне сил. Я напиталась этим, последним мгновением, и теперь они не смогут поймать меня.
Не смогут поймать меня.
Пещера находилась прямо перед ней. Она не заметила входа, и не было в окружающем ландшафте ничего, что намекало бы на пещеры; но отдающийся эхом вой звучал всё ближе.
Зверь зовёт меня. Обещает смерть, надо думать, — и это даёт мне силу. Это — мой чарующий зов…
Тьма окутала её, и она поняла, что прибыла. Пещера была горнилом души, — души, потерявшейся внутри себя самой.
Воздух был влажен и холоден. Ни одна мошка не жужжала над головой, не садилась на кожу. Камень под ногами был сух.
Она ничего не видела, и вой стих.
Шагнув вперёд, она поняла, что двинулось лишь её сознание, оставив тело позади, потянулось, устремилось, чтобы найти этого скованного зверя.
— Кто?
Голос напугал её. Мужской голос, приглушённый, напряжённый от боли.
— Кто идёт?
Она не знала, что ответить, и просто произнесла первое, что пришло в голову:
— Это я.
— Я?
— Я… мать.
Смех мужчины прозвучал хрипло и грубо.
— Новая игра, значит? Ты бессловесна, Мать. И всегда была такой. Ты скулишь и всхлипываешь, предостерегающе ворчишь, издаешь тысячу бессвязных звуков, выражающих твои потребности — таков твой голос, и он мне хорошо знаком.
— Мать.
— Оставь меня. Я превыше насмешек. Я сковал себя собственной цепью, здесь, в моём разуме. Это место не для тебя. Наверно, обнаружив его, ты думаешь, что так сломишь мою последнюю линию обороны. Думаешь, что знаешь обо мне всё. Но у тебя нет силы здесь. Знаешь, я воображаю, будто вижу своё лицо, словно смотрюсь в зеркало. Но глаз не тот — не тот глаз смотрит на меня в ответ. Хуже того, он даже не человеческий. Я долго не мог этого понять, но теперь — понял. Ты и твои родичи играли с зимой. Омтоз Феллак. Но вы никогда не понимали её. Ни подлинной зимы, ни того, что зима не колдовство, но порождение холодной земли, истощившегося солнца, укороченных дней и удлинившихся ночей. Лицо, которое я видел пред собой, Провидец, это лицо зимы. Лицо волка. Лицо бога.
— Моё дитя знает волков, — сказала Мхиби.
— О да, он-то их знает.
— Не он. Она. У меня дочь…
— Нарушение правил ломает игру, Провидец. В щепки…
