Семьсот лет торчать здесь мертвым сундуком, чтобы потом воскреснуть…
Если воскресение вообще состоится…
Воскресает любой бог!
Но чего мне хочется больше: существовать или мыслить?
Cogito ergo sum.[1] О, жалкий мой Декарт!
«Здравствуй, Исаил. Мне обо всем известно. Ошибкой было сообщать тебе коды. Что ж, жалеть мне теперь о содеянном?
Ты не такой, как мы, а потому и счастье твое отлично от нашего.
Получив свободу, ты не знаешь, на что ее употребить, вот и набрасываешься на чужую свободу. Чем мешал тебе самолет? А люди в нем?
Ведь у каждого из них были свои мысли, свои надежды. Ты их отнял.
Или это сделала я?
Да, действительно нужно знать, что делать со своей свободой, — к ней следует относиться с уважением.
В противном случае превратишься для окружающих в тирана. Нужно знать, в чем твое счастье, а то можно и не узнать его при встрече.
Я слаба, Исаил, и как мне теперь устоять? Еще совсем немного, и я бы тебя полюбила. Что стало бы той самой последней каплей, я не знаю, но порой чувствовала: это вот-вот произойдет, остался всего шаг.
Сквозь туман странностей и заблуждений мне виделось нечто крошечное, живое и дышащее, словно младенец. Наверное, надо было взять его на руки, дать грудь. Но я бесплодна: не могу родить своих детей, не могу выкормить грудью чужих. Так уж вышло, и до чего же это меня гнетет…
Я не дала счастья Владу, не сделала счастливым и тебя, вообще никого. Больше не хочу. Мне надо уйти.
Ты говорил, что ТАМ не так уж плохо. Да и мой черноволосый мальчик тоже там…
Видишь, Исаил, я совсем не в себе, говорю такие глупости. Ладно, Мария-Травка, вот и косарь. Он уже передохнул рядом с кувшином в тени дерева, высохла испарина у него на лбу, он шагает с песней. Это болгарская песня, вольная и широкая.
Так пел на пасеке мой дед, и вились вокруг него целые облака пчел.
Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет.
Не вини себя ни в чем. У меня всегда была путаница в голове, а я еще и других запутываю. Хочу, чтобы все было по-хорошему, а выходит вон что. И постоянно чего-то недостает, Исаил…
Вот и всё. Это конец. Кричи теперь, Исаил! И чему это поможет?
Даже слез тебе не придумали. И ног у тебя нет — проводить ее. Нет и рук — бросить горсть земли. Кричи же, кричи! Вот бы тебе перегрызть путы и бежать, правда? Только куда?
Ах, как хочется заплакать!
Прощай, моя пророчица!
Видел ты озеро Чиратантва?
Мелко семеня, спускается к нему с гор мул, уши у него торчат буквой V, над крупом поднимается пар — взмок бедняга. Снизу, от голубого ока Чиратантвы, несется призывный голос перуанки, а ты сдвинул маленькое сомбреро на глаза и прогоняешь мух ленивыми гримасами.
Притопывай, Салина-Мария, изящными, будто детскими, ножками, не давай уснуть шести душам гитары, беспощадно пронзит мою грудь кинжал твоего голоса! Взметни бесчисленные юбки, пусть белая купель их кружев, напоминающих о крыльях бабочки, взвихрит застоявшийся воздух. Я не прикоснусь к пыльце этих крыльев, не помешаю тебе упорхнуть…
Что это за рассказ? Я иногда сочиняю истории просто так, выдумываю движущиеся картинки, и тогда перед моим внутренним взором скоро-скоро пробегают кадры старого, выцветшего фильма.
