Хотел через дальнюю калитку сбегать на почту и в саду наткнулся на нее — еще теплую. Мертвых я боюсь, а потому тело трогать не стал, мне даже голос какой-то почудился: смотри, не оскверни ее сна. Глупости, ответил я, это ли сон — в такой неудобной позе? Но все же спрятался за липу, решил подождать. А вдруг она и впрямь только притворяется мертвой?
Может, эта ужасная бледность — абберация моего восприятия. Вдруг, если покрепче зажмуриться, злые чары падут? А то и проще: ей неловко, что я застал ее в такой небрежной позе, с задравшейся юбкой.
И я ждал за липой, чтобы она проснулась, оправила одежду. Но этого не произошло. Изо всех сил зажмурившись, я медленно считал до тринадцати, меня тетя Клаудиа этому научила — на счет тринадцать любое колдовство должно рассеяться. Снова ничего. Тогда я бросился в институт и рассказал все Яну. Потом спустился во двор, где Хоаким вел спор с им же поднятыми на бунт людьми.
— Мария мертва! — шепнул я ему на ухо.
Он не ответил, только уставился в землю, продолжая беспокойно топтаться. Я думал, он не понял, но когда хотел повторить, он жестом попросил меня замолчать, Потом забрался на ограду и крикнул:
— Люди, души наши в трауре: Мария, пречистая, ушла в лучший мир и ждет нас! Теперь расходитесь по домам, а утром мы предадим ее земле — земля добра, она принимает наши тела.
Вскоре они действительно начали расходиться.
Ближе к вечеру из Афин прибыл большой военный вертолет с десятком полицейских для охраны и инспектором полиции Георгидисом (если я не путаю фамилию). Он все осмотрел, все облазил, побеседовал с каждым из нас, выдвинул ящики столов во всех комнатах и лабораториях, а оставшись наедине со мной, лукаво проговорил:
— Что ж, господин Макреди. Чего я только ни видел, чего только вы мне ни сообщили, а самое важное все-таки утаили: свое создание!
С полицейскими инспекторами я хитрить не любитель, но что касается прототипа, откровенничать о нем с Георгидисом мне не хотелось. ООН все еще не давала разрешения на снятие секретности с проекта…
— Кого вы имеете в виду, господин инспектор?
— Неужели вы так наивны, доктор? Все вы здесь иностранные, работаете в нашей стране уже семь лет. Разве мыслимо, чтобы мы кое-чем не заинтересовались? Чтобы оставили вас просто так, без присмотра?..
— Что вы, я понимаю. Шпионаж нынче в моде.
— Не шпионаж, а меры безопасности. Итак, оно готово?
— Да, — признал я.
— Может у него быть что-нибудь общее с происшествием?
— Нет.
— Вы уверены?
— В убийствах разбираетесь вы, в искусственном интеллекте — я. Он стационарен, лишен конечностей, и вообще какая-либо связь здесь немыслима.
— Я хотел бы его видеть.
— Хорошо, но предупреждаю: характер у него особенный, странный. Ничему не удивляйтесь. И не обижайте его.
Когда мы вошли, инспектор принялся озираться по сторонам; интересно, чего он, бедняга, ожидал?
Даже фуражку сдернул и поклонился наобум.
— Где он? — в замешательстве шепнул мне на ухо Георгидис.
— Перед вами.
— А, этот ящик? — он был неприятно удивлен.
— Полицейский, что ли? — внезапно рявкнул прототип, а инспектор, чуть не подскочив, утвердительно кивнул и снова поклонился.
— По поводу смерти Марии, — объяснил я.
— К вашим услугам. Готов ответить на любые вопросы.
— У меня нет вопросов, сударь (до чего смешно прозвучало это обращение!). Мне просто хотелось с вами познакомиться.
— Жаль, что меня не предупредили. Я бы выбрал более подходящий к случаю туалет.
Инспектор поморщился, ирония была уж очень прозрачной.
— Только вот о самоубийстве хотел… если позволите.
— Отвечу вам словами Шопенгауэра, инспектор.
«Жизнь представляет собой нескончаемую ложь в большом и малом.
Она обещает и не сдерживает своих обещаний, дабы показать, сколь недостойно желания было желанное. Если жизнь и дает нам что-то, то лишь для того, чтобы потом отнять. Настоящее всегда неудовлетворительно, будущее неизвестно, а прошлое безвозвратно. Ничто не заслуживает наших стремлений, наших усилий и нашей борьбы, все вещи ничтожны, жизнь есть банкротство. С любой точки зрения жизнь — это предприятие, не способное покрыть собственные расходы».
— Ладно, ладно. Я ведь спросил о конкретном самоубийстве.
— Она ушла в мир Исаила, там бытие осмысленно, а потому ценно. Там она счастлива.
— Счастлива, вот как? — переспросил инспектор, только чтобы не показать виду, что ничего не понял.
— Как-то орел, лев и змея спросили Заратустру: «О, Заратустра, не счастье ли свое ищешь ты взглядом?» Седой мудрец ответил: «Давным-давно не стремлюсь я к счастью, я стремлюсь к своему делу».
Мария пренебрегла своим мелким человеческим счастьем ради большого счастья нашего дела.
— Чрезвычайно вам благодарен, сударь, — сказал инспектор.
Мы пошли к двери. И тогда произошло чудо! Ничего страшнее со мной в жизни не случалось.
Мария заговорила!
И это действительно была Мария.
Мертвая. Голос ее донесся будто и впрямь с того света:
— Я в ином мире, Райнхард! — говорила она, и голос ее сопровождался звуками гигантского органа. Я обернулся. Разумеется, в зале ее не было. Но голос не умолкал, он шел, казалось, прямо с неба, из бездн космоса, из недр вечности…
