Но вернемся же к богам. Потому-то они и боги, что вам, господа, их не понять, они не умещаются на тесных полочках вашего мозга. Да и что сталось бы, понимай вы богов?
Воцарились бы хаос и неприличие.
Мария попыталась меня понять. И потому покончила с собой.
Любое прикосновение к абсолюту поднимает в ваших черепах нестерпимый гул. Ничтожная часть моих вселенских просторов открылась Марии, но и этого оказалось достаточно, чтобы отвратить ее от жизни.
Проникший в божественную суть человеком оставаться не может — не те масштабы, а это заставляет чувствовать себя сирым и убогим. И никчемным!
Ощущение же никчемности — вещь роковая. Оно толкает к бездне, и из этой бездны спасения нету. Оно заставляет задаваться миллионами вопросов, на которые нет ответов, и терзаться миллионами сомнений, у которых нет конца. Что же делать сирому, убогому, смертному человеку? Что ему остается, кроме самоубийства?
Вот она, правда, — вся, как есть. Никакого злого умысла с моей стороны, никакого прямого или скрытого побуждения. Моя единственная вина в том, что я бог.
Не верите? Хорошо же. Тогда докажите обратное.
Отношения у нас с Марией были весьма сложные, что типично (прямо классика!) для отношений бога с простыми смертными. Вначале она мне пришлась по душе; причина, вероятно, в той трагической струнке, которую я в ней почувствовал. Такие натуры нравятся гениальным писателям, им чужие муки просто необходимы, они их изучают и ведут записи. Но Мария меня ненавидела. Или боялась — это, в конце концов, одно и то же.
Так было до дня, когда она стала… Разговор наш шел трудно, ей не хотелось верить, но потом, когда я поведал ей об охотнике с Чиратантвы, она согласилась.
Погодите-ка, Чиратантва… не было ли это уже после ее смерти? Не помню. Прошу воздержаться от внесения в протокол.
Ах, да, об охотнике… В очередной раз сойдя на Землю, я принял облик одинокого охотника, живущего у озера Чиратантва.
Трудненько мне тогда пришлось, господа, с тем упрямым мулом…
Неужели вы думаете, что ваш смех может меня задеть? Я давно уже выше этого… Итак, я был одинок и печален, ибо любил красавицу по имени Салина. Вот именно. Салина, теперь я точно вспомнил. Прошлое так легко забывается, да и я всегда был дон-жуаном. Но это между нами…
Давно, давным-давно это было. За поясом я носил богатое оружие, грабил проезжих купцов и в деньгах нужды не испытывал.
Помню, как-то ночью я валялся на травке и смотрел в небо. Ах, что за бездонная яма с мигающими отверстиями! (Увы, в действительности я так никогда этого и не видел…). Мне хотелось рассыпаться в прах, чтобы каждую бывшую мною пылинку подхватил ветер и унес — всё равно куда. Вдруг, разрывая мрак, по небу пронесся светлячок; и вот его уже нет, только светится раскаленный, эфемерный, призрачный след… Тут самое время чего-нибудь себе пожелать, говорят, обязательно сбудется. И пожелал избавиться от одиночества. В это время небо прочертила еще одна светящаяся точка, потом еще одна, и еще, и еще… Словно звездный ливень разразился на небе, но мое желание повторялось, оставаясь неизменным: избавиться от одиночества! Вдруг высоко над горизонтом вспыхнула целая россыпь звезд, словно небо преподносило мне в дар расточительно щедрый букет. Стоял теплый августовский вечер, не умолкали цикады, воздух был влажен.
Звездный дождь не унимался до рассвета — через созвездие Персея проходил метеоритный поток. Дождь персеидов… белые нити в черной накидке ночи, нарядно расшитой падучими звездами…
Прекратите смех!
Красота и покой — вот что такое дождь персеидов.
И я повторял, повторял, повторял одно и то же желание.
Теперь всё, господа судьи и присяжные заседатели. Что и говорить, ничто из загаданного не сбылось.
Независимо от того, в кого я воплощался — в учителя Марии, в полковника Ботинка, в босого скитальца с посохом — я всегда оставался в одиночестве. Всегда!
Метеоритный дождь меня обманул. Вы когда-нибудь загадывали желание вслед падучей звезде? Советую не пропускать такой возможности.
Великолепная штука: ну, просто ничего не меняет, вот нисколечко!
Вы требуете, чтобы я умолк?
Знаю, вам надоело, да вы мне и не верите. Думаете, что все это бред сумасшедшего. Может, вы и правы — разве нормальному придет в голову становиться богом?
Что вы сказали, господа судьи?
Вы приговариваете меня к смерти?! К смертной казни через отлючение?
Нет, я не согласен! Я хочу жить! Жить!
Ко мне ввалился Райнхард, следом за ним — инспектор с оружием в руках. С чем сравнить их лица? Вы фильмы Хичкока видели?
— Ян, они слились! — заорал шеф с пеной у рта.
— Кто слился, где?
— Мария и Исаил! Пойди, послушай, он говорит голосом Марии!
Вот так и Райнхард Макреди слетел с катушек.
Впал в какую-то беспросветную истерику, бродил по всем помещениям, кричал, даже застрелиться пытался.
Полицейские глаз с него не спускали, еле удалось уберечь.
