Постепенно Цумики привыкла к нему, перестала заикаться, научилась смеяться, обосновалась с его дурацким чувством юмора.
Постепенно Мегуми перестал смотреть маленьким, оскаленным волчонком – но настороженность из него никуда не ушла, будто он в любую секунду ждал от Сатору чего-нибудь эдакого и определенно не в положительном ключе.
И кто смог бы Мегуми за это винить? Точно не Сатору.
А еще Мегуми до сих пор.
Ни о чем.
Не.
Просил.
На каждую попытку выяснить, в чем он нуждается, что ему в следующий раз купить, что подарить, с чем помочь – извечное…
Мне не нужно.
…не нужно.
…не нужно.
Поначалу это забавляло. Потом начало раздражать. Сейчас…
На самом деле, Сатору не может с уверенностью сказать, какие именно эмоции это вызывает у него сейчас – внутри какая-то очень уж сложная конструкция, на разбор которой Сатору тратить силы и время не готов.
Со временем даже Цумики научилась принимать помощь, подарки, научилась просить о чем-то сама – именно она позвонила однажды Сатору и сказала, что у Мегуми родительское собрание, на которое обязательно должен прийти кто-то взрослый, но сам Мегуми звать его отказался.
Сатору даже не сразу вспомнил, что это за штука такая, «родительское собрание» – благо что, чисто технически, и сам учитель, ага. Но в школу он, конечно, пришел.
А Мегуми этим, конечно, доволен не был.
Какие уж там благодарности!
Ни о чем просить Мегуми так и не научился.
Вот и сейчас, опять – «мне ничего не нужно» – а у Сатору в ответ на это что-то внутри царапается незнакомо, неприятно.
Даже, черт возьми, больно.
Поначалу было забавно – мелкий паршивец, отказывающийся хоть в чем-то помощь принимать и справляющийся со всем сам. Забавно быстро перестало быть.
Теперь как-то уже совсем ни черта не смешно.
Потому что паршивец ведь и впрямь справляется – в его случае вот это «я справлюсь сам» нихуя не какой-нибудь там детский максимализм и попытка казаться взрослым. Это простая – и оттого очень горькая – констатация факта.
Мегуми справлялся раньше.
Мегуми справляется сейчас.
А Сатору…
Зачем вообще здесь Сатору?
– Какой же ты скучный, Мегуми-тян! – пытается Сатору вернуться в привычную, легкомысленно-насмешливую колею – и сам слышит, насколько попытка эта бездарна; но все равно продолжает; не может не продолжить отыгрывать в своем персональном театре главную и единственную роль. – Совершенно невозможный ребенок. Мог бы хоть попросить…
– Мне ничего от вас не нужно, – твердо прерывает Мегуми прежде, чем Сатору успевает даже придумать, что сказать дальше, и – ауч.
Ауч.
Это вновь – всего лишь слова, вполне предсказуемые, даже ожидаемые слова; слова, которые бегущий от ответственности Сатору когда-то даже воспринял бы с облегчением – они не должны так больно бить.
И все-таки – они бьют.
Они бьют, и поэтому – инстинктивно, бессознательно, в попытке от боли защититься – Сатору бьет в ответ.
Сатору оскаливается широко и лучезарно – насквозь фальшиво – и обманчиво-сладким, приторным голосом воркует:
– Так уж ничего, Мегуми-тян? Я бы не был столь категоричен. Без меня твои попытки освоить технику останутся такими же жалкими. Сколько твои гончие сегодня продержались? Секунд десять?
Слова льются сами, на поверку – точечно едкие, ироничные; стоит только всковырнуть внешнюю сладость тона – потечет гниль. Прекращается их поток ровно в тот момент, когда Сатору краем глаза улавливает выражение лица Мегуми.
Это – как оплеуха.
А в себя приводит даже лучше любой оплеухи.
Потому что вместе с этим выражением лица приходит полное осознание того, какой же он, Годжо Сатору, мудак – и это осознание с силой захлопывает ему рот, и заталкивает собственные же слова ему в глотку, и заставляет ими захлебываться, задыхаться.
Но ничего из этого не может отменить тот факт, что они, эти ебучие слова – уже озвучены.
Мегуми быстро берет себя в руки – быстрее, чем положено ребенку; быстрее, чем смогло бы большинство знакомых Сатору взрослых – и мелькнувшая на его лице болезненная, уязвимая тень прикрывается привычной невозмутимой маской.
На самом деле, детям такого вообще не положено.
Дети должны плакать, когда слезы просятся. Дети должны хохотать, когда смех пузырится. Дети должны чудить, и кричать, и капризничать – и Мегуми должен сейчас наорать на Сатору, ногой топнуть, истерику закатить.
Вместо этого лицо Мегуми вновь – невозмутимая маска.
И внутри Сатору что-то нахер рушится с таким оглушительным грохотом, будто кто-то случайно задел зацепочку заложенных между ребер мин.
Но прежде, чем Сатору успевает что-то исправить – придумать, как такое можно хотя бы попытаться, блядь, исправить – Мегуми уже жестко кивает.
Мегуми уже говорит твердо и мрачно:
– Вы правы. В этом – но только в этом – мне ваша помощь действительно нужна.
Сатору понимает – сейчас у него даже на боль нет права.
Справедливо же, блядь.
Справедливо.
Но Мегуми еще не закончил.
Уголок его губ вдруг дергается – не весело, а также мрачно и жестко, как тени ложатся на радужки, как тенями искажается голос. Заглянув Сатору прямиком в глаза, Мегуми произносит с ядовитой горькой насмешкой:
