— Спасибо тебе от Иванова, которого консультировала в субботу. Поправляется. А мы с Захряпиным просим тебя съездить к другому парню из нашего цеха. Правда, этот живет подальше, в Хохловке, но уж постарайся съездить. Вот адрес. И еще. Хорошо бы тебе съездить в Таганскую больницу. Там наш механик лежит с сердцем. Пока анализы берут, ты сама его посмотри. — И, закрывая за собой дверь, добавляет:
— В общем, мы тобой довольны. Врачуй и дальше, как положено настоящему коммунисту.
Казалось, прием никогда не кончится…
— Сорок больных, — подытоживает медсестра Мария Васильевна, подсчитав талоны.
Спускаюсь в регистратуру.
Диспетчером сегодня Александра Петровна Карпушина. Хорошо с ней работать. Все у нее четко, ясно, всегда найдет ласковое слово, подбодрит.
Как и обычно, вызовов на дом у нее много.
— На дворе под тридцать мороза. И ветер. Может, возьмете мой платок, — предлагает она, протягивая полоску оберточной бумаги, на которой крупным почерком написаны фамилии и адреса больных.
Бумажка с адресами вроде маршрутной карты. К вечеру вся она покроется диагнозами, номерами больничных листков, пометками: «Посетить завтра до работы». Но самое важное будет записано в памяти, в сердце: «муж убит под Калининым…» или «очень нуждается в радости…» Да, радость — тоже лекарство.
…Мороз обжигает лицо. Склонившись под ветром, просят пощады клены на Большой Калитниковской улице. Дома сегодня какие-то особенные, настороженные. И только флигелек бабушки Ули как всегда гостеприимно раскрывает двери.
В небольшой комнате непривычно тепло и уютно. Пахнет сушеным хмелем, ржаным хлебом — давно забытым запахом отчего дома.
— Здравствуйте, Ульяна Ивановна. Что с вами случилось, дорогая?
Бабушка Уля поднимает глаза неувядаемой голубизны. Выпуклые стекла очков еще больше подчеркивают их цвет.
— А ты сперва обогрейся. Дай-ка я тебе платок развяжу.
— Где это видано, чтобы больные помогали раздеваться своим врачам?
— Не шебурши. — Бабушка Уля с усилием встает с табуретки, бредет к большой русской печи. Открывает заслонку. Там, в жаркой пасти печи — чугунок со щами. От него исходит дух квашеной капусты, лаврового листа.
— Ульяна Ивановна, — говорю по возможности строже. — Я к вам не обедать пришла, а по вызову. Скажите, что у вас болит?
Громче гремит ухват, гулко звякая о чугунок…
— Бабушка Уля, у меня еще четырнадцать вызовов! И вообще не понимаю, что здесь происходит?
— А ничего не происходит, — лукаво улыбается бабушка Уля. — Поешь-ка! — И ставит на стол так вкусно пахнущие щи. Тут уж никакой строгости не удержаться. Да, и правду сказать — очень хочется есть.
Следующие пять минут проходят в блаженном покое и тепле. Щи у бабушки Ули хотя и постные, но превосходные.
— Уелась? — Она лукаво смотрит поверх очков.
— Уелась. Большое спасибо. А теперь скажите, Ульяна Ивановна, что же у вас болит?
— А ничего не болит, — неожиданно говорит она. — Знаю, что с утра у тебя маковой росинки во рту не было. — И примирительно добавляет: — Ну, разве маленько болит поясница. Житья через нее, окаянную, нет. Так что выпиши мне растирки из красных муравьев. Красные, они поогненней черных будут.
И снова подъезды, лестницы, глухие замерзшие окна…
Но вот все позади — и вызовы на дом, и ночное дежурство в стационарном пункте медицинской помощи. Третий час ночи.
Все так же люто холодно. Ветер не унимается. На улице — ни полоски света. Лишь иногда в темном небе покажется из облаков и снова скроет свое лицо бледная луна. На разные голоса под каблуками скрипит снег.
— Стой! — В глаза брызжет острый луч фонарика.
— Пропуск! Почему в три утра ходите по городу?
Ночной патруль. Двое. На белых полушубках — автоматы.
Протягиваю коричневую книжечку. Тот, что повыше ростом, шарит лучом по страничке ночного пропуска и неожиданно говорит:
— Здравствуйте, доктор! — Его лица не видно, но в голосе улыбка. — Не узнали?
— Саша Сидоров, неужели это вы?! — И некстати спрашиваю: — Как вы себя чувствуете?
— Отлично, товарищ доктор, — смеется он. — Да и как же иначе. Наши бьют немца, так что настроение отличное. Правда, Жень? — обращается он к товарищу. — Да вы познакомьтесь. Мой друг Женя Касаткин. Вчера выписался из госпиталя.
Сержант протягивает руку. Из облаков выкатывается луна. Ее свет падает на наши лица. Оказывается, мы знакомы. Трудные судьбы войны свели нас на этой же улице в апреле 1942 года…
…Первый вызов на участке. Узкий, неуютный дом, похожий на скворечник. Легким шагом вошла я тогда в подъезд, размышляя о своей первой пациентке. Что с ней — простуда или что-нибудь серьезное? Может быть, принести ей веточку клена? Сейчас она быстро распустится.
Длинная неуютная комната. На кровати лежала девушка из бригады Кати Носовой. Только от ее прежнего облика ничего уже не было. Глаза тусклые, налитые болью, запавшие виски, заострившийся нос.
Светлана окинула взглядом мой халат, зажатую в руке кленовую ветку и заплакала безмолвно, кусая губы.
Я не нашлась, что сказать, и только молча гладила ее истаявшую руку.
— Я скоро умру, я это чувствую. — Светлана взяла мою ладонь, потянула к себе.
