Ночь я там кое-как перекантовался, а утром – на допрос. Я, помню, обрадовался. Думал, всё выяснится и меня отпустят, ведь я ни в чём не виновен. Водили нас из тюрьмы в местный отдел НКВД, шли прямо по улице, по деревянному тротуару старого грязного Канска.
Следователь – невысокий, плотный чернявый мужчина средних лет – сначала поинтересовался моими биографическими данными, спросил про родных, уточнил их адреса. Спросил, с кем я имею переписку, кто ко мне приезжал и приходил в последнее время, о чём мы говорили. А потом вдруг спрашивает:
– В какой контрреволюционной организации состоите, Таратин, и с какого времени?
Я оторопел от такого вопроса, но держусь спокойно. Отвечаю:
– Никогда ни в какой организации не состоял и не состою. Это ошибка.
А он продолжает, словно и не слышал моих слов:
– Кто вас завербовал и когда? Кто у вас главный организатор в Саянах?
У меня аж в горле пересохло. Но креплюсь. Отвечаю спокойно:
– Меня никто никуда не завербовал, и я никого не знаю. Я работаю в Саянском районе всего второй год. Знакомых, кроме учителей, у меня там нет.
А следователь в это время что-то пишет. Спрашивает, не поднимая головы, как бы уточняя:
– На какое время назначено вооружённое контрреволюционное выступление?
– Какое выступление? Где? Ничего не понимаю!
А он продолжает тем же тоном:
– Где и сколько раз вы лично выступали с агитацией против Советской власти?
– Нигде никогда не выступал!
Вижу, следователь меня толком не слушает и мои ответы не записывает, а всё время заглядывает в лежащую рядом папку и что-то оттуда переписывает. Через некоторое время даёт мне на подпись протокол. Я прошу разрешения его прочитать. Следователь снисходительно улыбается:
– Читайте, раз хотите. Но от этого вам легче не будет.
Я стал читать и – не верю своим глазам! В протоколе было написано, что я обвиняюсь по статье 58, пункты 2б, 4, 8, 10; что я признался в том, что состою членом Красноярской контрреволюционной организации с 1936 года, и всё это время вёл активную подготовку к вооружённому восстанию, что я имел связь с Бухариным и Рыковым, а также с работниками германского и японского посольств в Москве, от которых получал задания по организации вооружённого восстания против Советской власти в Саянах вместе с красноярскими контрреволюционерами и бывшим секретарём Западно-Сибирского крайкома партии товарищем Эйхе. В протоколе не было ни единого слова из моих ответов. Следователь сам сочинил, переписал с какого-то образца ложный протокол допроса.
Я оцепенел, в глазах потемнело. С трудом выдавил из себя:
– Это ложь! Я этого не говорил.
Следователь сразу встал на ноги и говорит строго:
– Ты что, на органы НКВД клевещешь? НКВД никогда не ошибается!
И даёт мне ручку, чтобы я подписал протокол.
Я говорю:
– Ничего подписывать не буду. Я не виноват в том, что вы тут написали.
Тогда он нажал на кнопку у себя на столе, в кабинет тут же вошёл рослый мужчина в форме НКВД. Спрашивает у следователя:
– Подписал?
Тот отвечает:
– Не признаётся и не подписывает.
Тогда мужчина достаёт из кобуры наган, подходит ко мне и с размаху бьёт рукояткой по шее. У меня из глаз искры посыпались, я покачнулся, но со стула не упал.
– Возьми ручку и подпиши! – грозно приказывает этот тип. – Иначе из этих стен живым не выйдешь! Пристрелю, как собаку! Подписывай, ну!
Я испугался тогда, но понимаю, что подписывать нельзя. Нужно сперва разобраться. Подумал, что меня оклеветали. Говорю ему:
– Я ни в чём не виноват. Ни в какой организации не состоял и не состою, никакого преступления не совершил. Вы не смеете так обращаться со мной. Требую вызвать прокурора.
– Прокурор такими делами не занимается. Это доверено только нам. Мы тут всё решаем, понял?
– Тогда разрешите написать в Верховный Совет СССР.
– Тебе и Верховный Совет не поможет. Не задерживай нас, не мучай себя и подписывай протокол. Говорю по-хорошему.
Я молчу.
Он спрашивает:
– Ты женат? Родственники есть?
– Да.
– Очень хорошо. Если не подпишешь, завтра будут арестованы твоя жена и все твои родственники.
Я молчу.
Тогда он нажимает на кнопку. Заходит ещё один сотрудник в форме. Тот, что с наганом, командует:
– Веди его в КПЗ. Пусть там подумает.
Подняли меня со стула, повели.
В КПЗ никого не было. Тихо, спокойно. Я сперва обрадовался. Присел возле стены. Слышу, в соседней камере кто-то стонет. Прошло минут тридцать. Меня снова ведут к следователю. Не успел я сесть, как он спрашивает:
– Подумал?
И подаёт протокол с ручкой. Я не беру, не хочу подписывать себе смертный приговор.
Тогда следователь приказывает мне сесть на угол табурета и вытянуть ноги перед собой, а руки положить на колени. Я сопротивляюсь, тогда он берёт меня за плечи и ставит в угол, как провинившегося ученика. Так я простоял два часа. Он в это время что-то писал в свои бумаги. Два раза выходил из кабинета. А когда возвращался, спрашивал:
– Будешь подписывать?
Я говорил: нет.
После второго раза он вызвал конвойных. Зашли двое. Он им говорит:
– Не подписывает, сопротивляется.
