— Я бы не оказал тебе дружеской услуги, если бы дал напиться, Саймон, — твердо сказал тролль.
— Это просто потому, что у меня ребра болят.
— Ты молод, и это быстро пройдет, — ответил Бинабик. — Я имею определенную ответственность за тебя.
Саймон сделал гримасу, но не стал спорить. Приятно, когда о тебе заботятся, решил он, даже когда форма заботы тебе не слишком нравится.
Еще два дня езды по холодной погоде вдоль отрогов Тролльфельса и два вечера упражнений, которые Саймон про себя называл «поркой судомоя», не добавили радости в картину мира, какой она ему виделась. Много раз за время обучения, когда он сидел на мокрой земле и ощущал, как еще одна часть тела заявляет о себе криком боли, он порывался сказать Слудигу, что уже расхотел заниматься, но каждый раз воспоминание о бледном лице Хейстена, завернутого в просторный плащ, заставляло его вскочить на ноги и продолжать бой. Стражник хотел, чтобы Саймон овладел этим искусством и мог защитить себя и других. Хейстен не сумел до конца объяснить своих чувств — он не привык к многословным рассуждениям — но часто повторял, что «когда сильный задирает слабого — это неправильно».
Саймон думал о Фенгбальде, союзнике Элиаса, о том, как он возглавил закованных в доспехи людей и сжег часть своего собственного графства, не стесняясь убивать своею собственной рукой только за то, что гильдия ткачей отказалась выполнить его волю. Саймону стало тошно, когда он вспомнил, как восхищался Фенгбальдом и его прекрасными доспехами. Бандиты — вот подходящее название для графа Фальшира и ему подобных. И для Прейратса тоже, хотя красный священник был бандитом похитрее и пострашнее. Саймон догадывался, что Прейратс не испытывает наслаждения, разделываясь с теми, кто выступает против него, как герцог Фенгбальд и ему подобные, он скорее пользуется своей силой с какой-то бездумной жестокостью, не замечая никаких препятствий между собою и своей целью. Но одно другого стоило, — и то и другое было бандитизмом.
Часто одного воспоминания о безволосом попе было достаточно, чтобы Саймон вскочил и начал яростно размахивать мечом. Слудиг отступал, сосредоточенно прищурившись, пока ему не удавалось усмирить ярость ученика и вернуть его к уроку.
Мысль о Прейратсе напоминала Саймону, зачем он должен научиться драться: конечно, искусное владение клинком не способно помочь в борьбе с алхимиком, но оно даст ему возможность продержаться, пока он снова не доберется до Прейратса. У этого священника достаточно грехов, за которые ему предстоит ответить, но Саймону хватало смерти доктора Моргенса и его собственного изгнания, чтобы вновь и вновь скрещивать деревянные мечи со Слудигом в снегах Пустынной равнины.
Вскоре после рассвета на четвертый день пути от Озера голубой глины. Саймон проснулся, дрожа от холода под хлипким прикрытием набросанных сверху ветвей, под которым проводила ночь четверка. Кантака, согревавшая ему ноги, ушла к Бинабику. Потеря меховой грелки была достаточной причиной, чтобы окунуть Саймона в хрустальное утро. Зубы его стучали от холода, пока он выбирал из волос хвойные иголки.
Слудига не было видно, а Бинабик сидел у остатков вчерашнего костра и смотрел на восточный край неба, как бы обдумывая появление солнца. Саймон проследил за его взглядом, но не увидел ничего, кроме бледного светила, которое крадучись появлялось из-за дальних вершин Тролльфельса.
Кантака у ног тролля подняла голову, когда Саймон со скрипом приблизился к ним по снегу, и снова положила ее на лапы.
— Бинабик! Ты не заболел? — спросил Саймон.
Казалось, тролль сначала не услышал его, потом он медленно повернулся, легкая улыбка играла на его лице.
— Доброе утро тебе, друг Саймон, — промолвил он. — Я вполне здоров.
— А-а. Я просто… Ты так пристально смотрел.
— Смотри, — Бинабик протянул вперед руку по направлению к востоку.
Саймон повернулся, чтобы снова взглянуть туда, прикрыв рукой глаза от солнечных лучей.
— Я ничего не вижу.
— Посмотри очень получше. Посмотри на последнюю вершину справа. Вон там, — он указал на ледяной склон, накрытый тенью от встающего за ним солнца.
Саймон вглядывался некоторое время, не желая признаться в неудаче. Почти отчаявшись, он вдруг различил что-то: темные линии на стеклянной поверхности горы, похожие на грани драгоценного камня. Он прищурился, пытаясь разглядеть детали.
— Ты об этих тенях? — спросил он наконец. Бинабик восторженно кивнул. — Ну? И что это такое?
— Это больше, чем просто тени, — тихо проговорил Бинабик. — То, что ты видишь, это башни утраченного города Тумет'ай…
— Башни внутри горы? А что это за Тумет'ай?
Бинабик притворно нахмурился:
— Саймон, ты с неоднократностью слышал это название. Каких же учеников брал доктор Моргенс? Ты разве не помнишь, как мы с Джирики говаривали об «Уа'киза Тумет'ай ней-Рианис»?
— Вроде бы, — сказал Саймон смущенно. — Но что это?
— Песня о падении города Тумет'ай, одного из девяти городов ситхи. Эта было рассказывание о том, как покидывали Тумет'ай. Тени, которые ты видишь, — это его башни, стоящие среди льда уже многие тысячи лет.
