Память всех слов полностью

– Еще нет. Ему пока далеко до этого. Это ана’бог, часть, кусочек, зерно, если хочешь. Старое название и позабытый уже процесс. Медленно пробуждается, но, используя сердечник, которым является кусочек души истинного Бессмертного, он растет. Он никогда не был разумен, но разум появляется сразу после ловкости, а он… – Канайонесс склонилась и подняла руку мертвого мужчины: на предплечье, среди грязи и засохшей крови можно было распознать узор сломанного меча. – Он ловок. Нашел способ, чтобы дотянуться до большего числа душ, чем доставляют ему жрецы.

Йатех взглянул на татуировку и узнал ее. Кое-кто из солдат и стражников, которых он встречал во время службы у Аэрина, поверяли свою судьбу Владыке Битв.

– Они приносят ему в жертву собственных верных?

– И с чего бы у жрецов это вызывало проблему? Тут речь о чем-то другом. Вспомни.

Они мерились взглядами. Она смотрела на него со снисходительной улыбочкой.

– И что я должен вспомнить?

– Дорога. Или молитва, как вы теперь это называете. Двести двенадцатый и двести восемнадцатый стихи.

Слова нахлынули сами, хотя он не молился уже месяцы.

Я не стану носить ни знаков, ни символов на теле, ибо тело – это святыня, которая должна остаться чиста. А если изуродуешь его, пусть кожа моя будет ободрана ремнями, словно в день мести.

Иссарам не татуировали тел и не украшали их ритуальными шрамами. Им запрещала это вера. Схоже поступали и матриархисты в Империи, но сторонникам Великой Родни не запрещали культивирование своих обычаев. Слишком глубоко вросли они в человечьи души, чтобы искоренить их, не развязывая религиозных войн.

– И? Ты приказала мне забыть о старой жизни, а теперь я должен искать ответы в кендет’х?

Улыбка Малышки Канны превратилась в гримасу раздражения:

– Забыть? Ты снова ничего не понял. Дурак. Кендет’х – это ваша Дорога. А идя, мы используем ноги, а не голову. Как думаешь, отчего Харуда запретил вам татуировать и ставить шрамы на теле? Причем – после тысячелетий войн с Уничтожителями. Хотя этот обычай направлен не против них, я уверяю тебя, что ответ – в стихе двести восемнадцатом. Начни наконец думать, глупец!

Двести восемнадцатый стих. Почти такой же, как двести двенадцатый, хотя развивающий запрет.

И не позволь, чтобы изуродовали тело твое рисунками или шрамами, которые создают знаки, потому что лишь Твои руки могут меня объять, когда встану между ними наг в день Суда.

…потому что могут меня объять…

Объятия. Он сглотнул. Меч вдруг стал выглядеть не как материальный объект, а как дыра в воздухе, трещина в форме оружия.

– Ты говоришь правду? Этот… ана’бог готовится Объять людей?

Она кивнула:

– Да. Армия, которую он создает, будет почти непобедима, а душа каждого его сторонника, пусть бы он погиб в десятках миль отсюда, попадет к нему. Он пожрет их десять, двадцать тысяч за раз и перейдет определенный порог. И станет истинным богом.

– Ты хочешь его удержать?

Ему удалось. Она удивилась:

– Зачем же? Я не собираюсь убирать мусор за людьми. Они выкормили себе лжебога – пусть кланяются ему или убьют. Нет. Я хочу напомнить ему о том, чем он был в самом начале. И о форме, которую ему придали. Врата и меч. Я хочу, чтобы он этим и стал для меня. Мечом и вратами. В последний раз. А потом пусть начинает свою войну и Обнимает кого только захочет.

Черноволосая демонстративно осмотрелась:

– Запомни это место. Хорошенько. В следующий раз я хочу попасть сюда сразу.

Она проснулась точно с первым гонгом. Белый Коноверин приветствовал всякий день семью ударами в гигантские бронзовые щиты, подвешенные на высочайшей башне дворца. Звук был глубоким, мощным, величественным. Разносился над городом, проламывая ночную тишину, объявлял всем существам, что вот он настал, новый день.

И конечно, безжалостно вырывал ее из сна.